Караван подтянулся наконец к выходу из ущелья, вырвался из темного сумрака, и в это время чуть впереди и в стороне послышался крик, перешедший в стон, с ним смешалось яростное рычанье… Передние верблюды в караване резко остановились, задние еще двигались, напирая…
Там, в сгущающейся темноте, кто-то с кем-то боролся не на жизнь, а на смерть. В караване никто не сказал ни слова, верблюды зашагали дальше вроде бы сами по себе, без окриков. Первым, правда, кинулся вперед перепуганный мул караванбаши. Серая верблюдица, на которой сидел Исхак, побежала рысью. Когда она пробегала мимо того места, где шла борьба, темный шевелящийся клубок распался. Исхак увидел теперь, что боролись человек и волк. Человек с тяжким стоном вытянулся на земле, а волк отскочил в сторону, но не спешил скрыться, не испугался. Он присел на задние лапы и ждал. Глаза его горели, как два светляка. Исхак содрогнулся.
— Прочь, гадина! — крикнул он на хищника, но волк и не пошевельнулся. Лежавший на земле человек снова застонал.
— Эй! Здесь человек!
Караван не остановился. Вернулся назад только погонщик последнего в караване верблюда. Исхак хотел заставить свою верблюдицу опуститься на колени, но она не слушалась, — видимо, боялась волка. Исхак спрыгнул наземь, передал повод дервишу и подошел к лежащему. Земля под ним была влажная. Исхак с ужасом, с чувством жуткой беспомощности увидал, что у человека распорот живот, что внутренности его вывалились наружу.
— Ой, кто ты? — спросил Исхак, заикаясь.
Человек застонал, слабым, неверным движением руки дотронулся до своего истерзанного зверем тела.
— Я тут… поле свое жал…
Исхак, погонщик и дервиш стояли над ним и, задерживая дыхание, прислушивались к каждому произнесенному им слову. А волк все сидел поодаль в стороне — ждал…
— Собрал десять четвертей пшеницы… в яму для зерна спустил… на току…
— Несчастный бедняк, — сказал дервиш, и голос у него дрогнул.
— Где же настиг тебя зверь? — спросил Исхак.
То и дело прерывая еле слышную свою речь стонами, умирающий рассказал:
— Он давно преследовал меня. У меня палка была… Серп… Палкой оборонялся. Он палку вырвал у меня зубами. Серп я сам обронил, когда волк еще раз наскочил… Потом мы с ним здесь схватились. Я бы, может, одолел… да тут слышу голоса. Голову повернул, а он клыками… живот разорвал…
— Крепись, родной, — пытался ободрить его Исхак. — Мы тебя увезем.
В это время со стороны каравана донесся голос караванбаши:
— Э-эй! Что вы там? Живе-е-ей…
— Давайте быстрее, — встрепенулся погонщик.
— Опускай верблюда на колени! — попросил его Исхак. — Мы беднягу подымем…
Но раненый отказался:
— Не троньте меня. Какой прок? Все равно я умираю. Пускай мое тело останется там, где пролилась моя кровь. Видно, бог судил, чтобы стала моя плоть пищей зверя.
Он застонал и потерял сознание.
Караванбаши надрывался от крика, звал и звал.
Раненый снова пришел в себя.
— Увидите хижину мою при дороге… зайдите… поцелуйте за меня пятерых моих сирот…
Словно прощаясь с ними, умирающий чуть приподнял руку и тут же уронил ее на землю.
Исхак осторожно взял эту руку в свою и положил ему на грудь.
— Как же мы бросим его здесь?
— Прощайте… люди добрые… Мой чапан где-то здесь… чапаном голову мне покрепче укутайте. Прошу об этом… чтобы волчьи зубы лицо не рвали…
Исхак стоял потрясенный, оглушенный, ничего не соображая. Дервиш читал отходную молитву. Караванбаши все звал их.
Когда раненый испустил последний вздох, Исхак молча подобрал изодранный чепан и с помощью погонщика крепко обмотал голову покойника. Потом они все трое сели на верблюдов. Животные взяли с места рысью…
Караванбаши, едва они подъехали поближе, разразился злобной бранью. Особенно досталось Исхаку.
— Хозяин, человек же там. Волк разорвал его… — попробовал было урезонить Исхак, но караванбаши бушевал:
— Подумаешь, сдох кто-то! Мне какое дело? Какое мое дело, кого там разорвали? В этих местах двуногих волков больше, чем четвероногих. А ты, проклятый сын разведенной матери, решил меня погубить? — и, заметив на верблюде позади Исхака сгорбленного старика, караванбаши заорал: — Это еще кого ты приволок с собой? Спину верблюдице сломать хочешь?
— Хозяин, он же старый человек…
— А ну, слезайте оба!
По одному только взгляду хозяина перепуганные погонщики мигом стащили Исхака и календера с верблюдицы и отогнали ее в сторону.
Исхак взбеленился.
— Нет, ты погоди! — вцепился он в повод караванщикова мула. — Я у тебя работал не за страх, а за совесть. Так? Ты обещал меня за это доставить в Ташкент, так или нет?