Упрямый мул рванул повод из рук, махнул хвостом и понесся вперед, унося своего хозяина. Караванбаши погрозил Исхаку плеткой и крикнул на ходу:
— Работал? Паршивый бродяга, скажи спасибо, что я тебя не прикончил здесь, чтобы тот волк на сей раз набил брюхо твоим поганым мясом!
— А ну, иди попробуй! Попробуй убей! — кинулся Исхак за ним вдогонку, но куда там! Мула уже и не видно было из-за припустивших за ним верблюдов…
А старик дервиш смотрел на все это с улыбкой.
— Оставь, не сердись на него, — сказал он разгоряченному Исхаку. — Этот божий раб гонится лишь за земными благами. Пускай бог воздаст ему по справедливости…
— А ну тебя! — с досадой отозвался Исхак, хотя гнев его уже угас. — Поневоле я должен оставить его на суд бога, потому что я бессилен. Если бы мог, я бы сам с ним рассчитался, еще на этом свете!
Старик, все еще улыбаясь, смотрел вслед уходящему каравану.
— Прости этого смертного за его заботы о своих суетных делах. Не давай плохим, нечистым мыслям, мстительным порывам поселяться в твоем сердце. Они причинят вред только тебе самому, они оскверняют веру. Будь милосерден и честен. Так легче будет твоему сердцу и твоей душе.
Два путника двинулись дальше.
— Такова воля божья, сын мой, чтобы мы с тобой искали гостеприимства здесь, среди гор, у людей племени курама. Идем же к ним!
Исхак не отвечал, но внутренне согласился с этим предложением. Что ему спешить? В Ташкенте его не ждет родной дедушка!
Шли они долго. В темноте, то и дело оступаясь. Обливались потом, обсыхали… Исхак измучился вконец. Заметив это, старик сказал:
— Воспитывай в себе равнодушие как к тяготам, так и к наслаждениям, сын мой. Что пользы огорчаться? Стремись к хорошему, беги от дурного. Если встретится тебе доброе, не радуйся сверх меры, если столкнешься с недобрым — не огорчайся. Сегодняшняя радость назавтра оборачивается горем и наоборот. Знай, что таков наш мир, он то возносит тебя на спину быстроходного верблюда, то гонит пешком по тяжелой дороге.
Наутро они добрались до большого аила. Залаяли собаки. Молодая женщина в красном платье вышла из крайней юрты. "А, это дервиши…" — сказала она и принялась разглядывать путников с нескрываемым любопытством. Потом прикрикнула на собак: "Пошли прочь!"
Старик дервиш, едва они с Исхаком приблизились к юрте, запел.
Молодая женщина слушала его пение, опустив глаза, а лицо ее все светлело, она задумчиво кивала головой в такт мелодии. Но вот она повернулась и скрылась в юрте. Снова вышла, подала путникам лепешку. Исхак принял лепешку, опустил в карман шаровар.
— Спасибо, дочка, да не будет у тебя ни в чем недостатка, — поблагодарил старик.
Из большой юрты показался тем временем почтенного вида человек. Он поклонился старику и радостно его приветствовал:
— Святой отец, добро пожаловать!
У Исхака потеплело на душе. Хозяин юрты носком сапога толкнул дверь. Он сам постелил на почетном месте одеяло, набросал подушек, усадил гостей. Оглядывая юрту, Исхак думал о том, что хозяин ее, должно быть, старый знакомый дервиша и что они здесь, даст бог, хорошо отдохнут и поедят на славу.
— Кто же ты, свет мой? — спросил дервиш, немало удивив Исхака своим вопросом.
— Меня зовут Кулбарак, святой отец, — отвечал тот, присаживаясь на колени возле одеяла. — Я вас видел три года назад на базаре в Намангане. Вы меня, конечно, не знаете. Я один из многих, кто слушал ваши золотые слова. Как же мне не узнать вас! Ваш приход к нам, к нашему народу — великая милость и счастье…
— Спасибо на добром слове, — наклонил голову календер.
В юрту вошли два подростка. Первый, увидав незнакомых людей, несмело произнес приветствие; мальчики остались стоять у порога. Хозяин позвал их:
— Идите поздоровайтесь.
Мальчики с поклоном по очереди пожали обеими руками руку старика дервиша, а он, оглядев их ласково и пристально, сказал:
— Хорошие, славные джигиты, молодцы…
Повинуясь взгляду отца, младший принялся разжигать огонь в очаге, а старший вышел и вскоре привел в юрту черного ягненка — чтобы гости, по обычаю, произнесли молитву над обреченным стать пищей животным.
Хозяин пригласил соседей — стариков и молодых джигитов, женщин и румяных девушек набилось в юрту полным-полно. Забыв об усталости, дервиш разглядывал собравшихся. Быть может, пришли они сюда только ради угощения и не нужно им его слово? Но он заговорил все же, и говорил долго, пересыпая поучения стихами. Читал отрывки из поэм о Юсуфе и Зулейхе, о Лейли и Меджнуне, потом из великого сказания об Эр-Манасе… Его слушали все, никто не покинул юрту.