— На, молодец, там, за дверью, стоит оседланный конь для тебя. Подарок по случаю рождения сестренки…
Мальчик взял плеть, но мать тут же его пристыдила:
— Что ты, сынок, дядя шутит…
— Не шучу я, дочка! Не стыди сына. Я дарю от чистого сердца. Бери, молодец!
И мать, и повитуха были обрадованы. Повитуха ободрила растерявшегося было и выронившего камчу Байтугана:
— Бери, бери уж теперь…
И мальчик поднял плеть.
Прощаясь, дервиш говорил:
— Не теряйте надежду на доброе. Живите с этой надеждой, с хорошими помыслами. Потеряете это — жизнь покажется беспросветной и страшной.
И в голосе его звучала затаенная печаль. Исхак поцеловал Байтугана, но не сказал ничего — боялся, что сорвется с губ горестное слово и выдаст его.
Они пошли пешком. Исхак вел своего коня в поводу. Он не знал, что с ним делать. Оглянулся. Возле хижины стоял Байтуган и смотрел им вслед, Исхак остановился.
— Байтуган!
Мальчик подбежал.
— Возьми и этого коня, Байтуган. Если отец твой вернется живым, передай, что это подарок ему от меня. От друга, скажи. Понял?
Мальчик кивнул.
— На, — передал Исхак ему повод. — Иди, и я пойду, а то отстану от своего спутника…
Он догнал дервиша, и тот сказал, не оборачиваясь:
— Верно… Умеешь брать — умей и отдавать…
До поздней осени бродил Исхак по дорогам вместе со стариком, смотрел, слушал. Он не расставался с дервишем ни в жаркие дни, ни в темные ночи, радовался тому, что судьба скрестила их пути, и не замечал, как идет время. Не испытывал огорчения оттого, что голодал, и не радовался сытости. Невзрачный старик как будто на ладони своей держал всю неизмеримость и всю малость мира и знал ему цену. Исхак слушал, как дервиш произносит строки поэтов, и постигал новый огромный мир — сокровищницу ума, красоты, нравственной чистоты. От этого человека узнал он имена Саади, Хафиза, Навои, Ясави. Из их уст прозвучали когда-то, столетия назад, слова, благородные по смыслу, и теперь их повторял старый дервиш, а его спутник вбирал все это с ненасыщаемой жадностью и наслаждался, как ребенок, который впервые отведал мед.
Это был человек, которого в народе почитали, но не смели назвать по имени — он был Святой дервиш, поэт.
Его изречения записывали и передавали из уст в уста.
Поздней осенью пришел Исхак в Ташкент, Пришел в изорванной одежде и разбитой обуви, но смотрел он теперь на все с высоты, открываемой разумом, глазами непредвзятыми и как будто заново прозревшими.
А человек этот не забыл джигита, когда-то бродившего вместе с ним, он следил за его судьбой и знал о его нынешнем положении. И пришел к нему именно в тот день и час, когда Исхак испытывал тоскливое раздражение после спора с отцом, неудачливым богословом, муллой Асаном. Приход его был так уместен и нужен сейчас, когда Исхак испытывал нужду в поддержке и помощи…
Новые придворные собрались скоро. Накрыт был обильный достархан, но ели немного — только из вежливости. Всем хотелось послушать мудреца.
— Известно, о почтенные, что путь, пройденный человеком, служит уроком будущим поколениям. Путь прямой становится образцом, путь кривой и неправедный — грозным напоминанием, — начал дервиш свою речь. — Правил когда-то в Индии мудрый султан, потомок Бабура Акбар. В Индии жили люди разных племен, говорили на разных языках, и вера была у них разная. Трудно было султану удержать в своих руках власть над страной, сохранять ее единство. Тогда Акбар призвал к себе богословов разной веры — по одному от каждой — и сказал им, что бог одни, а пророков у него много. Моисей, Иисус и Мухаммед не враждебны один другому, нет. Каждый из них учил людей добру, учил их принимать то, что полезно для человечества. Тому же должны учить и богословы. А себе Акбар взял по одной жене от каждого племени, но, оставаясь сам мусульманином, их не принуждал переходить в свою веру, забывать обычаи родного нм народа, Он строил буддийские дома веры и христианские, строил и мечети. Он учил веротерпимости. Потому и удалось Акбару сохранить единство в своей стране, сделать ее могучим государством, в котором мирно уживались разные народы.
Послышались возгласы одобрения, но больше всех доволен был Исхак — поучения дервиша подкрепляли его нынешнюю политику, они как бы оправдывали и его стремление сблизиться с русскими, доказывали необходимость такого сближения.
— Дьявольское наущение! — слова эти хлестнули Исхака, словно плетью по лицу.