— Гляди! Наш доверенный человек, Мусулманкул! Подстрекатель!..
Не в силах сдержать себя, перешел на крик:
— Всех! Никого не щадить! Никакой пощады ни одному из них!
Шады краешком глаза глянул на Шералы: слыхал, мол? И еле заметно покачал головой.
Шералы только заморгал растерянно.
Все снова заняли привычные места, уселся и Юсуп.
— Кто мог подумать такое на Мусулманкула! — сказал он с горечью, и Шады тут же подхватил:
— У скотины пятна снаружи, а у человека — внутри! Его надо строго наказать! Чтобы неповадно было в следующий раз…
— Что? Голову ему надо снять долой! Завтра и снимут! Перед всем народом!
Шады позволил себе легонько пожать плечами. Улыбнулся.
— Это непростительно, аталык. Воля светлейшего хана…
Юсуп побледнел. Шады говорил, как всегда, нудным и негромким голосом, как всегда, прятал под густыми, клочковатыми бровями маленькие невыразительные глазки. Только бледный длинный нос выделялся у него на лице. И все же сейчас в его словах прозвучала некая дерзость.
— Что ты там болтаешь?
— Я сказал, аталык, что светлейший хан не согласен с вашим решением.
Юсуп подскочил.
— Что? С чем он не согласен? Не согласен с тем, что я собираюсь разделаться с врагом, который лютее волка?
Шералы сидел, сдвинув брови. Говорил советник Шады.
— Аталык, вы хотите казнить сорок кипчакских беков. Ладно, мы, предположим, согласимся с этим: они совершили преступление и достойны такой кары. Но ведь вы не сможете снять головы всем кипчакам, не так ли? Или сможете? Тогда мы согласны — казните сейчас хоть восемьдесят беков. Но ведь народ-то останется, аталык. А если останется — не простит, не успокоится. Более того: затаит злобу!
Хотя бы эти проклятые кипчаки были малочисленны… — негромко и сожалительно поддержал кто-то слова Шады.
— Все они поднимутся против нас. А нам и сейчас не дают покоя вести о Мурад-беке, что же будет, если мы начнем междоусобную резню? Как вы скажете, ата-лык? Вот почему светлейший хан, все обдумав, не соглашается с вашим решением.
Юсуп оценил этот веский довод и внимательно поглядел на Шералы: "Неужели ты сам додумался?" Но Шералы на него не смотрел. У всех собравшихся мрачные лица. Брови нахмурены. Кажется, все согласны с тем, что говорит Шады, хотят помилования. Юсуп внутренне протестовал.
— В твоих словах, Шады, с одной стороны, есть смысл, — сказал он. — Но, с другой стороны, рассуди сам: ты опасаешься нападения кипчаков завтра, а ведь кипчаки уже напали на нас вчера. Мы для того и схватили их главарей, чтобы больше нападений не было.
— Это верно. Но, аталык, они ведь осознали свой поступок, они покорились, сдались, пришли с повинной! Нельзя с этим не считаться, определяя им наказанье.
— Пришли с повинной! А что им еще оставалось делать?
— И это верно! Но хотя бы на пробу и ради того, чтобы наладить хорошие отношения, надо проявить мягкость, аталык, надо проявить великодушие.
— Пускай будет так, Юсуп, — с трудом выговорил Шералы. — Провались оно пропадом, дело-то тяжелое…
Его шумно поддержали. Юсуп кивнул:
— Ладно! Пусть беков освободят. Всех, кроме одного.
— Всех, аталык! — настаивал Шады. — Вы хотите задержать Мусулманкула, я понимаю. Но поймите и вы: казнь Мусулманкула обойдется хуже, чем казнь всех прочих тридцати девяти. Он пользуется уважением всех кипчаков…
Юсуп вспыхнул:
— А ты, Шады, уверен, что Мусулманкул успокоится на этом? Посмотри мне прямо в глаза и ответь!
Шады небрежно поднял брови — он видел, что Юсуп поддается.
— Куда ему деваться? — только и спросил он.
Впервые Юсуп испытал сопротивление двора, впервые Шералы говорил не с его голоса…
— Ладно… — согласился он. — Пускай будет по-вашему. Я не верю в то, что Мусулманкул станет жить в мире с нами. Не верю! Но если он, получив свободу, свяжется с эмиром или сам, один, пойдет против нас, то я тебя, плут Шады, живым в землю зарою, запомни это!
Шады только усмехнулся слегка. Юсуп, не оглядываясь, ушел из диванханы.
Назавтра Мусулманкул припал к ханским стопам. Помирился с Юсупом, они обнялись. Но про себя Мусулманкул затаил вражду. Борьба между ним и Юсупом из открытой перешла в тайную, еще более опасную. Плоды этой борьбы пожинал Шады. Скромный советник, на долю которого раньше доставалось только развлекать хана чтением да занятными россказнями, теперь превратился в деятеля, от которого многое зависело в государстве.