Людям дервиш этот уже примелькался. Никому нет дела ни до его полубезумного лица, ни до его грязных лохмотьев, ни до того, что он бубнит себе под нос. Редко кто бросит в его чашку мелкую медную монету, — бросит, не глядя, не прерывая разговор. И дервиш не глядит на подаяние. Не все монетки падают в чашку, иные пролетают мимо, но дервиш не поднимает их, он по-прежнему бредет от человека к человеку, напевая странную свою песню:
Но вот заревели карнаи, и вздрогнула толпа.
— Потомок пророка Кудаяр-хан! Потомок пророка Кудаяр-хан!
Говор в толпе умолк, все повернулись в ту сторону, откуда слышался крик глашатая.
— Счастливый потомок пророка Кудаяр-хан!
В восточных воротах базара показался светло-серый конь, на котором восседал хан. На площади все разом пали на колени, склонили головы ниц, распростерлись в пыли… Мертвая тишина воцарилась на недавно еще гудевшей, шумной площади.
Кудаяр-хан ехал впереди. Крепко стиснув губы — над верхней только недавно отросли маленькие усы, — вперив в пространства неподвижный взгляд широко раскрытых глазу проследовал он мимо помоста. Хан был бледен — то ли от гнева, то ли от страха. Поводья он держал в левой руке, правой сжимал раззолоченную рукоять упертой в бок свернутой вдвое плети. Светло-серый конь хана всхрапывал при виде опустившихся ниц людей. Рядом с ханом ехал новый минбаши Касым. И новый приближенный советник Нияз-кушбеги. Несколько биев кочевых родов во главе с родным дядей Кудаяр-хана Кедейбаем. Среди них был и Нармамбет-датха. Медленно продвигались они по площади; люди, не поднимаясь с земли, отползали, давали дорогу.
Хан и его приближенные остановились возле чайханы напротив помоста. Хан глянул на распростертую толпу и начал подниматься по выстланной ковром лестнице к шатру, в котором приготовлено было для него заранее высокое сиденье.
По правую руку от хана и чуть ниже его уселись Касым-минбаши и Нияз-кушбеги, по левую — Кедейбай, Нармамбет, а затем и прочие беки строго по придворному установлению. Огромного роста чернокожий раб, приблизившись к хану сзади, помахал над его головою душистым опахалом из перьев райской птицы. Особым настоем ароматных трав пропитывали такое опахало, и оно при движении распространяло запах свежести и чистоты.
Хмур и молчалив был хан Кудаяр.
Едва затихли карнаи, Касым-минбаши молитвенно воздел руки.
— Аминь!
Люди на площади подняли головы, тысячи рук взметнулись вверх, и прошумело тысячеголосое: "Аминь!" Кудаяр-хан, не сводя глаз с полуобнаженного человека на помосте, слегка провел обеими руками по изжелта-бледному лицу.
Закованный в цепи пленник твердо и бесстрашно смотрел на хана и его приближенных.
— Смерть! Смерть! — выкрикнул кто-то из толпы, и множество голосов подхватило:
— Смерть! Смерть волку!
— Мир нам! Мир! Смерть бешеному волку!
— Смерть!
Большинство искренне верило, что со смертью стоящего на помосте человека наступит конец тяжкой для всех смуте. Радость переполняла сердце Касыма-минбаши, он искоса внимательно следил за выражением лица Кудаяр-хана.
Казнь началась.
Миршабы выволокли из зиндана около сотни пленников и пригнали их к самому помосту, на котором стоял Мусулманкул. Одетые в черное палачи брали пленников по одному и, заставив каждого опуститься на колени, сносили головы с плеч ловко, привычно, будто играючи. Обезглавленные трупы тут же оттаскивали в сторону, сваливали один на другой.
Один из тех, кто уже стоял на коленях, вдруг обернулся к толпе, крикнул отчаянно:
— За что? Родичи, за что?!
— Кипчак!
Как плевок, вылетел этот ответ из шатра у чайханы. Народ негромко загудел, и непонятно было, что в этом, — одобрение или недовольство.
Кровью пахло в воздухе. Кровь текла по пыльной земле, и те, кто стоял поближе к месту казни, осторожно пятились от подбирающихся к ногам темных струек.
Один лишь Касым-минбаши не насытился местью. Он смотрел на казнь молча, сидел неподвижно, крепко стиснув оба колена растопыренными пальцами рук.
Касым думал — казнь приверженцев сломит волю Мусулманкула, дрогнет его сердце при виде потоков кипчакской крови. Упадет Мусулманкул, начнет молить о спасении, о помиловании ни в чем не повинных своих родичей… И, услышав его ослабевший молящий голос, посмеется над ним Касым, вдоволь натешится над поверженным, униженным врагом. Однако Мусулманкул все стоял твердо, прямо, высоко держа седую голову. И Касым приказал силой согнуть ему спину…