Притомившихся, одуревших от запаха крови палачей сменили другие.
Двое из них — видно, так было условлено заранее, — подошли к Мусулманкулу. Двое силачей с цепкими, как клещи, ручищами. Каждый взял одну руку Мусулманкула в свои, погладил, потянул… и вдруг оба враз отпрянули в стороны. Хруст костей раздался во внезапно наступившей тишине: палачи ломали Мусулманкулу пальцы. Дрогнул всем телом Мусулманкул, рванулся, но тут же сдержал себя, не крикнул, не застонал и даже не глянул на своих мучителей. Кровь хлынула ему в лицо от напряжения, он весь побагровел. Палачи вошли в раж. Повалив Мусулманкула, начали ломать ему ноги. Мусулманкул закусил губы. Мучители ожесточены были его молчанием, его сопротивлением. Один из них завернул Мусулманкулу руку за спину, с треском сломал ее. Мусулманкул потерял сознание, — губы у него посинели, глаза закатились под лоб.
Он скоро пришел в себя. Открыл глаза, медленно повел ими по толпе. Губы у него тряслись, тряслась отросшая, сивая от седины, борода. Он хочет просить о милости, о том, чтобы убили его скорей, чтобы не мучили? Вот он раскрыл рот, набрал в грудь воздуху, собирая остатки сил. Встрепенулся, как беркут, поверженный наземь со сломанными крыльями.
— Кипчак! Ты здесь?
Голос задрожал, оборвался. Тишина стояла над площадью. Потом все услыхали отклик.
— Я здесь, отец!
Тишина взорвалась множеством удивленных возгласов. Кто? Где? Где он?
Мусулманкул снова собрался с силами, крикнул ободренный:
— Уходи! В горы уходи! Слышишь?
— Слышу, отец! Слышу! — ответил дрожащий детский голос.
Теперь все заметили подростка, который вместе с другими людьми стоял на верхушке базарной стены.
Мальчугана пытались схватить, но он ловко увернулся, пробежал несколько шагов по дувалу, потом спрыгнул и скрылся в толпе.
Касым-минбаши скрипнул зубами.
— Не перевелось еще проклятое семя!
Кудаяр-хан попытался жестом успокоить его, но Касым только дернулся свирепо. Злоба душила его. Тем временем Нияз-кушбеги кивком подозвал к себе одного из рабов и шепотом велел ему принести колос пшеницы. Затем Нияз принялся что-то объяснять на ухо Касыму. Тот согласно кивал и тотчас приказал доверенным нукерам закрыть все ворота на базаре.
Пытка возобновилась.
Видно, откликнувшийся на его призыв голос вселил в Мусулманкула новые силы, потому что теперь он снова поднял голову и улыбался гордо. Палач нарочито медленной походкой приблизился к нему. Мусулманкул сам протянул ему вторую, еще целую руку. Палач не принял ее, но неожиданно ударил тыльной стороной меча Мусулманкула по колену, потом по щиколотке. Мусулманкул, посиневший, страшный, крепился — молчал…
Народ заволновался.
— Хоть он сын змеи, зачем же так мучить!..
Люди шарахались из стороны в сторону, кое-кто начал молиться. Кинулись к воротам, — ворота все на запоре, у ворот стоят вооруженные стражники.
— О творец… Что за времена настали…
Тем временем четверо палачей принесли на носилках тяжеленную свинцовую болванку. Мусулманкула повалили на помост так, чтобы голова его лежала щекой на полу. Он не закрыл глаз. Палачи медленно опустили болванку ему на голову.
Снова зашумел народ. Зашевелились и те, кто сидел в шатре у чайханы. Кудаяр-хан, вытянув шею, привстал с места. Касым-минбаши, казалось, прислушивался, — не закричит ли Мусулманкул. Нияз-кушбеги задумчиво, даже мечтательно вертел в пальцах принесенный рабом пшеничный колос — будто сидел в прохладном вечернем саду и слушал соловьиное пенье. Желчное лицо Кедей-бая пошло морщинами, толстая нижняя губа у него отвисла.
Затрещали черепные кости. Расплющились челюсти, выкатились глаза… Ни крика, ни стона… Темная кровь стекала на помост с седых слипшихся усов…
Жестоким, как волк, был этот человек, и смерть он принял, как волк, не прося о пощаде…
— Искупление! Месть свершилась! Искупление!
Люди на площади почувствовали облегчение, — даже те, кто горел неутолимой местью. Не удовлетворены были только сидевшие в шатре у чайханы, больше всех — Касым-минбаши. Он не дождался желаемого, не услышал стонов боли, мольбы о пощаде и теперь сидел подавленный и безмолвный. Нияз-кушбеги понимал его; чуть заметно улыбаясь, протянул он Касыму пшеничный колос.
— Минбаши… что это?
Касым глянул на него недовольно. У Нияза вид был загадочный, глаза блестели.