— Сват мой… Мы стали сватами по воле бога… Но судьба неумолима. Бог, породнивший нас, нас же и разлучает, — Джамгыр всхлипнул. — Сват дорогой! Ты ведь тоже отец. Пожалей молодость моей дочери, отпусти Айзаду…
Вместо ответа Тенирберди тоже расплакался. Джамгыр обнял его.
— Душа моя, сват мой дорогой…
Запричитала Санем:
— Горе мне, сын мой Темир нынче умер, только нынче умер он… Ой, горе!
Тенирберди выпрямился.
— Нет, сват, об этом и не говори! Я потерял Темира, но нет у меня сил отпустить невестку, потерять и ее. Разве ты бессердечный, сват мой? Разве у нас некому заменить Темира?
Джамгыр остолбенел.
— Сват… дорогой мой сват… — повторял он, а слезы продолжали Катиться по щекам.
Тут наконец в разговор вмешался Кулкиши:
— Чем слезы лить да препираться, вы бы, сваты, постарались договориться толком. В ваших руках судьба человека. Семь раз отмерь, один — отрежь, как говорят. Ты, сват Джамгыр, хочешь взять дочь к себе, но не можешь, а ты, брат, ежели не за кого тебе невестку отдать, тоже права на нее не имеешь…
Но разумные слова Кулкиши уже не доходили до сватов, обозленных и потерявших уважение друг к другу.
— Бросьте, сваты, бросьте, не обижайте друг друга. Подумайте, есть ли вам из-за чего ссориться? Нет. Сват Джамгыр, ты хочешь выполнить свой отцовский долг, и ты прав, дорогой. Любой на твоем месте просил бы о том же самом.
Джамгыр все плакал, ссутулив спину.
— Если ты, брат Тенирберди, не хочешь отпускать от себя невестку, позаботься о ней, о ее будущем. Но если нет у тебя на примете подходящего мужа для нее, лучше отпусти женщину. Подумай об этом…
Тенирберди напустился на Кулкиши:
— А ты? Ты почему об этом не думаешь?
Кулкиши смутился, но ответил:
— Хорошо, подумаем… Подумаем все вместе.
Айзада, сидя возле юрты, слушала эти разговоры и горько плакала. Рядом с нею сидел Болот, серьезный и присмиревший; не проходило дня, чтобы джене не плавала, но мальчик понимал, что сегодня у нее особые причины для слез. Болот тихонько перебирал серебряные украшения в косах Айзады. Спор в юрте шел все ожесточенней.
— Джене… тебя увезут? — спросил Болот обиженно.
— Не знаю… — ответила Айзада, вытерла слезы рукавом и погладила мальчика по голове.
Джамгыр стоял на своем; он не хотел уезжать до тех пор, пока не соберутся все жители аила, стар и млад, пока он не выскажет им свою жалобу, свою мольбу. Тенирберди согласился на это.
Собрались аильчане на следующий день. Пришел и Кулкиши, серьезный, важный, — будто решение у него готово, он ждет лишь подходящего случая, чтобы сказать свое веское слово. Осунувшийся за ночь Джамгыр беспокойно оглядывался. Седая бороденка его тряслась, глаза жалобно моргали. Старик, казалось, готов был каждой собаке в аиле бить челом о судьбе дочери.
— Люди, дорогие, будьте милосердными. Помните о боге, люди…
Бекназар скромно сел неподалеку от аксакалов. Он нынче ничем не выделяется среди сородичей. На голове белый тебетей, на ногах — юфтевые сапоги, надел Бекназар и такие же, как у большинства горцев, штаны из выделанной кожи дикого козла. Сидел и поигрывал толстой плетеной нагайкой.
Когда все собрались, Джамгыр заговорил:
— Люди добрые, все вы знаете, что ваш джигит умыкнул Айзаду. Я с моими сородичами пустился в погоню. Если девушку кто увез силой, против ее воли, тому наказание смерть, и не спасет, не защитит его самый многочисленный род. Вот почему мы погнались за беглецами. Гнев мой остудили слова моей дочери, подкупило и благоразумие Бекназара-батыра. Ведь это правда, Бекназар, дорогой? Ты сказал тогда: "Разбушуется озеро — быть наводнению, народ разбушуется — быть беде. Не доводи дело до побоища, Джамгыр-аке. Не гневайся, возьми себя в руки и благослови молодых!" Твои слова омыли мне сердце, я увел прочь моих сородичей, я радовался тому, что дочь моя попала к хорошим людям. Айзада стала вашей невесткой. Скоро пришел ханский приказ, пансаты начали собирать джигитов в поход на врага. Ты, Бекназар, повел за собою свою сотню. Ты привел ее назад, но Темир не вернулся с вами.
Джамгыр опустил голову, помолчал. Потом закончил тихо:
— Вот мы со сватом стоим теперь перед вами и просим рассудить нас. Мне, батыр, довольно одного твоего слова. Скажешь ты: иди, мол, вдова наша, — я тотчас уйду. Но я прошу о своей единственной дочери. Она еще молода. Жаль мне, если она, горемычная, достанется недоброму человеку.
Джамгыр сел и сжался в комок. Тишина. Все выжидательно смотрели на Тенирберди, мрачного и неподвижного.