— Что скажешь ты, Тенирберди? — спросил кто-то из аксакалов. — Говори, ты глава семьи. Если есть у тебя с кем обручить вдову, — обычай и шариат на твоей стороне. Если нет никого, в твоей воле освободить невестку, отпустить ее от себя.
Тенирберди повторил то, что сказал вчера:
— Я потерял Темира, но нет у меня сил отпустить невестку, потерять и ее. Род мой еще не прекратился. Нет Темира, есть Болот!
Люди переглядывались, у Джамгыра округлились глаза.
— Мальчик становится совершеннолетним в двенадцать лет, девочка — в девять. Болоту в этом году исполняется двенадцать, я обручу Айзаду с Болотом.
Снова все стихло. Бекназар своим взглядом, словно шилом, колол Тенирберди. Старик опустил голову, но на лице его было написано жестокое упорство.
— Так не пойдет! — отрезал Бекназар, и все вздрогнули. — Не пойдет! — повторил Бекназар. — Невестка твоя почти вдвое старше мальчика. И возраст, и рост, и мысли разные у них. Как же можно необдуманно решать их судьбу? Обратись к богу, дядя, к богу обратись!
Тенирберди весь трясся от ярости и отчаяния.
— К богу? А разве я не к богу обращался? Бог указал мне этот путь, бог и его шариат!
— Так не пойдет, говорю тебе!
— Бекназар! Бекназар! О Бекназар, не смей больше вмешиваться в дела моей семьи! Ты повел Темира на смерть, и ты же… Довольно! Боже милостивый, где ты, возьми меня к себе, лучше умереть, чем терпеть насилие сородичей!.. Боже, возьми мою душу!
Люди пытались успокоить Тенирберди; решение Бекназара многим казалось неверным и жестоким. Джамгыр сидел весь красный и обессиленно вытирал пот со лба. Растерянный Кулкиши стоял, разинув рот, и не мог представить себе, чем все это кончится.
— Ну, а вы что скажете? — Бекназар обвел глазами аильчан. Сидевший ближе других аксакал пожал плечами, в выцветших от старости глазах застыло недоумение: не приходилось аксакалам сталкиваться с таким противодействием главе семьи, с нарушением установлений шариата, и потому он не знал, что сказать и посоветовать.
Бекназар хорошо понимал, что идет против вековых обычаев, что поступает вопреки воле всеми уважаемых аксакалов. Он был сейчас против всех, ему нужна была помощь, поддержка.
— Хорошо! Пусть придет сюда сама вдова. Ее судьба решается, что она скажет, на том и порешим! — бросил он, и снова молчание было ему ответом.
Виданное ли дело — приводить женщину в собрание? Кто и когда считался с ее мнением? Освященные веками обычаи не знали такого. Не бабьего ума это дело, только мужчины могут решать его. Невозможно это! Невозможно? Говорят, ежели колотушка крепкая, то и войлочный кол в землю вобьешь. Возможно, если захочет Бекназар! Кто посмеет спорить с ним? Он этого не терпит в своем аиле; при малейшем противоречии рука его тянется к рукояти смертоносного меча. Потому и прибавили к имени Бекназара прозвание "батыр". Бекназар-батыр — герой Бекназар, богатырь Бекназар!
Бекназар нетерпеливо ждал ответа, и люди наконец зашевелились.
— Ладно, пускай придет…
— Пусть сама скажет!
— Верно, судьба-то ее…
Айзаду привела жена Кулкиши. Четыре года прожила Айзада в аиле, но мало кто из людей преклонного возраста знал женщину в лицо: не положено молодухе вертеться на глазах у почтенных, пожилых мужчин, не дай бог перейти кому из них дорогу. Теперь она стояла перед ними, из скромности набросив на лицо и грудь белый легкий платок… Поклонилась и, как подобает по обычаю, села в сторонке.
Старший из аксакалов, не глядя на Айзаду, обратился к ней. Говорил он ясно, громко, — чтобы ей хорошо было слышно.
— Дитя мое, здесь решается твоя судьба. Ты, конечно, знаешь, о чем идет речь. Мы вызвали тебя, дитя мое, чтобы ты раскрыла нам свое сердце. Что ты скажешь, свет мой?
Стало тихо, как в могиле. Белое покрывало Айзады не дрогнуло, ни слова, ни звука не проронила вдова Темира. Все смотрели на нее, а она оставалась недвижима и нема. Жена Кулкиши горячо зашептала ей:
— Милая… соберись с духом, выскажи, что у тебя на сердце.
В ответ Айзада только вздохнула.
— Айзада, не будь малодушной, твоя судьба сейчас зависит от тебя одной! Говори, говори, родная!
— Чего вы ее принуждаете? Молчит, значит, согласна остаться, — сказал Кабыл, и все, а особенно аксакалы, с облегчением перевели дух, будто с трудом одолели тяжелый перевал. Лишь Джамгыр смотрел на дочь отчаянными глазами, и казалось, что он вот-вот с криком сорвется с места.
Но Айзада, должно быть, собиралась сказать свое слово: она откашлялась, и все, как по приказу, замолчали.
— Я… — начала Айзада, запнулась, но быстро справилась с собой и продолжала. — Не за выкуп пришла я в эту юрту, не продали меня… Я по своей воле убежала с любимым человеком. Я пришла в его семью, чтобы жить, состариться и умереть здесь.