— Да поможет тебе покровитель воинов, Ташмат-батыр… Аминь!
И Насриддин-бек бросил быстрый, опасливый взгляд на поле поединка, крепко прикусив нижнюю губу.
Ташкалла поклонился трижды, как положено; нестройный хор голосов благословил храбреца. Ему подвели каракового коня под седлом. Стоявший позади Насриддин-бека трубач-сурнайчи завел боевую песню, и звуки ее неожиданной тревогой отозвались в сердцах. Рассыпалась глухая дробь барабанов. Встрепенулся Насриддин-бек, а за ним и его свита. В народе смолкли шутки и смех, и морщились от напряжения смугло-загорелые лбы, крепко сжимались губы, щетинились усы, кивали-покачивались бесчисленные тебетеи.
— Что такое? Поглядите, какой у него свирепый вид… — бросил кто-то, и тут же словно плотину прорвало — хлынул поток угроз, опасений и насмешек.
— Гляньте, сипаи по коням бросились!
— А вы что, так и будете стоять?
— Проснетесь, когда ваши головы покатятся с плеч!
— Ой, беда.
Заволновались, зашумели даже те, кто глазел на майдан издали — с горных склонов, где многие устроились лежа, подсунув под локоть собственный тебетей.
— Тихо, люди, тихо! — успокаивал всех чей-то голос. — Пусть мирно пройдет аш. Что вы такого увидали? Что увидали, бешеные? Разве боец выходит на поединок с улыбкой? Он должен быть грозен и суров…
Сквозь толпу, одних уговаривая, на других замахиваясь камчой, пробирался верхом на коне Домбу.
Но вот глашатаи в белом поскакали во все стороны, чтобы объявить условия поединка.
— Бойцы выходят на честный поединок. Нельзя бить коней, нельзя наносить удары друг другу по коленям. За убитого виру не берут. Победитель получает девять наград, первая из них — верблюд. Слушайте, люди, слушайте хорошенько! За убитого не мстят, победителю — награда!..
По одну сторону выстроились джигиты Насриддин-бека, по другую — кочевники, выстроились и застыли в молчанье. Только горящие глаза выдавали волнение, глаза да руки, что невольно тянулись к воротникам. — "О боже, боже…" Никому не приходило в голову, а стоит ли рисковать жизнью, проливать кровь друг друга. Горячий дух предстоящего поединка захватил всех, и кипела кровь при воспоминании о старых раздорах и обидах.
О небо, не отнимай чести! Седобородых стариков и юнцов объединяло одно желание, одно чувство. Честь! Во имя одного этого слова стеной нерушимой вставали кочевники, во имя этого слова горели города и сталкивались в кровавых битвах племена и народы. В слове этом сила кочевников — и беда их.
…Джигиты одновременно послали вперед коней, и не улеглась еще поднятая тяжелыми копытами пыль, как бойцы уже встретились лицом к лицу. Оба резко осадили скакунов — так, что присели они на задние ноги, но тут же выправились, а джигиты смотрели какое-то мгновение друг на друга острыми, яростными глазами. И вот уже взвились вверх обнаженные сверкающие клинки и сшиблись в мощном ударе, рассыпая искры.
Ташкалла в Коканде и Маргелане слыл известным забиякой; он затевал драки от нечего делать, а если не находил с кем подраться, шел в чайхану, накуривался анаши, дурачился, размахивал выхваченной из ножен саблей и со смехом смотрел, как прочь убегают перепуганные люди. Кто посмеет стать ему поперек дороги? Ташкалла — любимчик старшего сына самого хана. Не было ему равного ни в борьбе, ни в кулачном бою. Потому и называли его не Ташматом, как нарекли родители, а Ташкаллой, что значит "каменная голова". Он уже несколько лет обучал сипаев и сарбазов своего мирзы искусству владеть саблей. Сегодня Ташкалла не мог удержаться от участия в поединке, невыносимо было для его самолюбия, что бог знает кто, кочевник с гор, никому не ведомый, так смело бросал вызов.
Ташкалла был хитер и ловок. С первого взгляда понял он, что перед ним не безрассудный храбрец, а боец умный и опытный. Ташкалла тут же отбросил намерение выиграть поединок с налету, ошеломить противника первым ударом и повергнуть его в пыль под копыта коней. Он начал бой осторожно, уповая на свое признанное всеми искусство.
Звенели сабли, храпели, выгибая крутые шеи, взмыленные кони. Бойцы то сходились стремя в стремя, то отступали.
Зрители нетерпеливо ждали исхода поединка, им казалось, что бойцы слишком медлят, слишком осторожничают. Там и сям вспыхивали бурные споры, порой казалось, что вот-вот в толпе начнется потасовка. И вдруг разом смолкло все, только ахнул кто-то:
— Конец! Кто убит, люди добрые?..
В серую пыль скатилась отрубленная голова, и пыль потемнела от крови. Караковый аргамак метнулся в сторону, еще державшееся в седле обезглавленное тело от толчка повалилось на бок. Нога убитого застряла в стремени и конь, храпя, потащил тело за собой.