Заволновались, зашумели саяпкеры — те, кто готовил коней к скачкам. Кое-кто из них отводил скакуна в сторонку, собирал вокруг себя своих, принимался молиться о победе.
Мадыл все думал о гнедом. Вдруг объявится конь, вдруг объявится… С надеждой глядел Мадыл по сторонам, поглощенный одной мыслью, одним желанием. Горько было у него на сердце. "Видно, правду говорят: если в тысячной отаре одна овца принадлежит бедняку, волк ее-то и зарежет. Не наше счастье, чтобы найти, а наше, чтоб потерять. Единственного коня и того свели!"
И он озирался беспокойнее и беспокойнее. И вдруг увидел: изо всех сил нахлестывая ленивую клячу, пробирается к нему знакомый парнишка.
— Мадыке, ой… Мадыке, гнедой ваш… — еще издали сбивчиво закричал малый.
Мадыла жаром обдало от одного только слова "гнедой"; ему казалось, что волосы на голове встали дыбом. Он кинулся к мальчишке.
— Где? Где гнедой?
— Вон там! Его готовят к скачкам…
Поглядев в ту сторону, куда показывал мальчишка, Мадыл кинулся бежать. Люди расступались перед ним. Он задыхался от волнения, он чуть не плакал и никого не замечал.
Мальчик-наездник как раз в это время медленно проезжал на покрытом богатой попоной коне то в одну, то в другую сторону — скакуну надо размяться. Убран был гнедой богато, а из-под нарядного налобника виднелась белая звездочка, такая приметная. Ступал конь легко, будто и земли не касался; глаза полузакрыты, чуть-чуть играют мышцы, весь лоснится конь…
Мадыл подбежал.
— Он это! Наш гнедой… Он это, он! — твердил он, хватаясь за грудь. — И лысина его. И морда… Он это… Слезай, чтоб тебе сдохнуть, сын вора!
И он протянул руку — схватить гнедого за узду. Конь шарахнулся, мальчишка осадил его и заставил отступить.
— Кто вор?
— Стой! — Мадыл погнался за ним. — Стой, тебе говорят, я тебе покажу, кто вор.
Мальчишка-наездник не подпускал Мадыла к себе. Собрались люди. Как обычно бывает в случае ссоры либо спора, из толпы выступил один из стариков-аксакалов, подозвал наездника.
— Давай сюда, сынок! Чья это лошадь?
Мальчишка ответил:
— Домбу.
— Дяди хана?
Наездник кивнул. Люди вокруг загомонили.
— Но ведь это гнедой Сарыбая! Как он попал к Домбу?
В это время показался и сам Домбу в сопровождении нескольких человек, — он ехал взглянуть еще раз на скакуна перед началом байги. Был Домбу плотный, с короткой бородой. Маслено блестели узкие раскосые глазки. Он, видно, забеспокоился, заметив возле своего коня целую толпу, но подъехал степенно, сохраняя на лице улыбку.
— Наш конь! Люди дорогие, это же наш гнедой! — кричал Мадыл.
Его остановил тот же аксакал.
— Сам Домбу-бий жалует сюда, не кричи, веди себя достойно, мы узнаем истину. Здесь люди, и если конь и вправду… — он запнулся, потом продолжил: — Воровство будет разоблачено.
Домбу слышал. Недовольно скосил и без того косые глаза.
— Что за сборище? О чем тут речь?
Мадыл ухватил его коня за повод.
— Вор! Какой ты бий! Вор… Отдавай нашего коня!
Домбу почернел от злости.
— Ну! Ты говори да не заговаривайся, голь перекатная! Какой такой конь! Ты узнал своего коня?
Аксакал выступил вперед.
Бий, вы ведь знаете, что у Сарыбая вор увел гнедого коня. Вы знаете, и мы все знаем. Хозяин вот говорит, что это и есть его конь…
— Иди сюда! — позвал Домбу своего наездника. — Привяжи коня! — и повернулся к аксакалу. — Вы достигли возраста пророка, я уважаю вашу седую бороду, аке, не то я с этого мерзавца живьем бы кожу содрал! Я велел привязать коня вон там, в середине. Если узнает — пускай берет…
— Да узнал я его! Как же не узнать! — Мадыл дернулся было к коню.
— А ну прочь! — гаркнул Домбу.
Два джигита не подпустили Мадыла к коню.
Мадыл выругался и бегом бросился к юрте Насриддин-бека.
— Насилие! Грабят на глазах у всего честного народа! Я пойду… Я жалобу подам… — задыхаясь, кричал он на бегу. — Если вор богатый, значит, на него и управы нет?
— Пускай идет, — злобно вытаращил маленькие глазки Домбу, глядя Мадылу вслед.
Толпа шумела. Одни жалели Мадыла, другие выражали откровенное беспокойство — сколько, мол, он ни кричи и ни доказывай, ему же хуже будет. Начавший было разбор дела аксакал, сощурившись, всматривался в привязанного поодаль скакуна: "Видел я Сарыбая верхом на этом гнедом коне. Точно, его это конь, по всем статям схож…"
— Раз такое вышло, надо суд устроить, — сказал он так, чтобы Домбу услыхал.
А Домбу никого не велел подпускать к коню. Народу собиралось все больше. Даже те, кто начал осмотр скакунов, чтобы отобрать тех, каких можно допустить на байгу, бросили свою работу.