— На, певец! — сказал он, бросая поводья тому в руки. — Кто воспевает коня, должен сам ездить верхом!
Людям нравится проявление щедрости, красноречия, молодечества. Все вокруг громко хвалили Домбу.
— Молодец! Вот у кого надо учиться джигитам!
Певец же, возвысив голос до наивозможных для него высот, шел за Домбу и пел теперь уже о нем, прославляя его благородных предков и сравнивая его щедрость со щедростью легендарного Хатем-Тая — не в пользу последнего.
Домбу не оборачивался. Он старался ничем не показать, насколько он рад и доволен, а про себя думал: "Абиль услышит — лопнет от злости!"
Чубарый выиграл байгу, в которой участвовало больше трехсот скакунов. Далеко неслась слава Домбу, его почитали теперь так, будто он невесть что совершил.
А бедняга Мадыл, на горе себе по глазам узнавший гнедого, убрался с поминок, не дожидаясь их окончания.
— Поступь его, глаза, веки его, дорогой брат! — рассказывал он Сарыбаю. — Весь был закрыт попоной, а как сняли попону-то… чубарый конь, настоящий кулан!
Слезы душили Мадыла, от слез покраснели глаза. Сарыбай, человек опытный, разгадал подлую хитрость Домбу.
— У, чтоб тебе пропасть… — пробормотал он и добавил, тут же взяв себя в руки: — Ладно, было да сплыло, пора и забыть. Как бы только не напакостил он нам еще. Бойся того, кто бога не боится, так мудрые говорили…
В 1868 году Кудаяр-хан отправился на поклон к губернатору Ташкента.
Абиль-бий добился, чтобы на поминки по Джаманкулу прибыл ханзада с приближенными, и надеялся таким образом сломать лед отчуждения между кочевой знатью и ханским двором. Надежды его не оправдались. Абиль отправился в орду сам, повез богатые подарки и встречен был хорошо: хан пожаловал ему парчовый халат и чин датхи, включил Абиль-бия в свиту, которая должна была сопровождать Кудаяра в поездке к губернатору.
Генерал-адъютант фон Кауфман принял хана весьма радушно. Это был нужный для генерала ход, и потому он охотно вступил в переговоры, соглашался с тем, что кровавые стычки нежелательны, сочувственно принял заявление хана о том, что в стычках этих главным образом повинны некоторые смутьяны, баламутящие орду. Впредь упаси боже от кровавых сражений, заметил генерал и добавил, что великий император и не помышляет о войне с маленьким Кокандским ханством. Напротив, он относится к хану отечески милостиво и готов защищать его престол от врагов внешних и внутренних. Если обрушится на Коканд какая-либо беда, государь всея Руси воспримет это как беду собственную. Хан Ко-канда может спокойно восседать на престоле под таким покровительством. Но если хан или кто-либо из его беков захотят последовать за смутьянами, если возникнет малейшая возможность беспорядков, повелитель всея Руси того не потерпит. Он, губернатор, дружески предупреждает хана об этом.
Хан и губернатор вскоре перешли к выработке так называемого "Положения". По условиям этого положения, земли Коканда вплоть до Ташкента входили в состав Российской империи. Хан и его беки не должны чинить препятствий вооруженным путешественникам, едущим с научными целями в Ферганскую долину. Русские купцы получали право свободно торговать в любом городе ханства. И, наконец, обе стороны должны были вступать в отношения или переговоры с каким-либо еще государством только по взаимном уведомлении и согласии. Генерал-губернатор заверил Кудаяр-хана в уважении к его власти.
Кудаяр-хан вернулся к себе во дворец успокоенный. Будто спали с плеч его все заботы о внутреннем и внешнем благополучии государства. И осталась у него в руках лишь драгоценная золотая монета — собственная власть.
Откуда-то издали послышался яростный собачий лай" потом — конский топот. Мадыл, поглощенный работой и своими размышлениями, не обратил на это внимания, и только громкий окрик заставил его поднять голову.
— Эй ты, греховодник, очнись!
Мадыл вздрогнул и поднял голову. Перед ним остановился всадник на вороном коне. Мадыл торопливо отер испачканные краской руки прямо об одежду и подошел принять коня, помочь всаднику спешиться.
— Добро пожаловать… Добро пожаловать, дядя хана!
— Пожаловали, пожаловали на тебя поглядеть, — усмехнулся гость.
— Милости просим, сходите с коня, — повторил уже свободнее опомнившийся от первого испуга Мадыл.
— А где пять лошадей?
У Мадыла снова смятенно заколотилось сердце.
— Не могли раздобыться… Вы сами знаете…
Всадник напирал конем на Мадыла.
— Что знаю? Кого ты обмануть хочешь, барсук, повторяя изо дня в день одно и то же?
Мадыл попятился.