— Головы своей не пожалею!
— Мало ему, что он избил ни в чем не повинного человека, он на чужую жену руку поднял, собаку застрелил ни за что, ни про что, бешеный дьявол! Подумай сам, разве не обрек он этим себя на смерть? — подлил Абиль-бий масла в огонь. — Сделай так, как я сказал. Отомсти на этом свете, Мадыл, если есть у тебя силы!
— Понял я… Есть силы… — тихо сказал Мадыл и встал было, но Абиль легким прикосновением вновь усадил его и, сдвинув брови, напряженно поглядел Мадылу в лицо, будто мысли его хотел прочитать.
— Я тебе вот что скажу напоследок: ты подкарауль его где-нибудь поблизости от аила землепашцев. Понял?
Мадыл этого совета не понял, но Абиль-бий смотрел на него так зло, что он поспешил кивнуть.
— Вот и ладно. Сделай, как я говорю, а отчего да зачем, много не думай. Не твоего ума дело. Но смотри не трусь! Если Домбу тебя убьет, я отомщу, а если я велю убить, отомстить некому. Помни об этом. А теперь иди.
— Прощайте… — Мадыл поклонился и поспешил вон из юрты.
Абиль-бий долго сидел, глядел в землю, неподвижный, застывший, точно калмыцкий каменный идол. Бедняга Мадыл ушел обрадованный участием бия в его беде и в беде всего нойгутского аила. Истинной причины такого участия он не знал, конечно…
После аша Абиль-бий ездил в орду и взял с собой Домбу, — тот приходился родственником деду хана, Токтоназару. Хан принял Домбу ласково, одарил, называя дядюшкой, и пожаловал должностью сборщика податей. Домбу, ясное дело, возомнил о себе много. С Абилем держится нынче заносчиво, непочтительно. Бывает, Абиль говорит ему что-нибудь, а он повернется спиной и уходит прочь, не дослушав. Оспаривает главенство! Народ возненавидел Домбу, и часть этой ненависти может обратиться и на орду. У Абиль-бия на сей счет есть тайный указ орды. Орда позаботилась о том, чтобы прикрыть бия, заранее оправдать все его действия. Но такой же указ имеется и у Домбу. Кто кого. Абиль-бий помнит об этом. Пришло время перемен, больше того — время переворотов. Народ недоволен. Слухи, жалобы, брань, — обо всем этом знает Абиль-бий. И Мадыл подвернулся под руку в нужный момент. Любое дело лучше всего доводить до конца без лишнего шума. Очень вовремя пришел Мадыл.
Абиль-бий облегченно вздохнул. Крикнул:
— Эй, кто там! — и хлопнул в ладоши.
В юрту вошла Каракаш-аим.
— Откуда этот бедняга? Весь в крови… Зачем он приходил? — спросила она.
Абиль-бий опустил веки, чтобы жена не заметила, какая злоба горит у него в глазах, и сказал кротко, негромко:
— Да все этот шалопай Домбу. Горемычные нойгуты должны пригнать в счет подати пять коней. Опоздали немного, а он, видишь, что сделал…
— Вы бы одернули его, датха! — Каракаш-аим высоко подняла красивые брови. — Как он смеет избивать ваших подданных?
Абиль-бий улыбнулся:
— Он дядя хана!
— А вы отец народа, его глава. Народ ваш.
Абиль-бий совсем закрыл глаза, сокрушенно покачал головой.
— Ничего, таких, как он, сам бог наказывает. Бог не простит ему. А ты, байбиче, скажи-ка там джигитам, чтобы взяли пять лошадей да отвели их в счет подати за несчастных нойгутов. И к ним пошли человека, пусть передаст от меня поклон и сообщит, что подать уплачена. Пусть порадуются, бедняги.
— Хорошо, датха. Это дело доброе.
— Ну так распорядись…
Кулкиши ласкал молодого коня, поглаживая и похлопывая его по шее, приговаривая:
— Разбойник ты, разбойник! Ты что же, убить своего хозяина хочешь, по земле за собой потащить хочешь?
Сытый гнедой жеребчик успокоился и, насторожив уши, глядел на дорогу. Из придорожных кустов высунулась вдруг чья-то голова. Кулкиши перепугался:
— Эй, кто там?
— Это я, Кулаке…
— А, Мадыл, это ты, бедняга. Иди сюда, поздороваемся…
Мадыл выбрался из кустов на дорогу; пожимая Кулкиши руку, отвел глаза. Он боялся, что Кулкиши начнет допытываться, зачем он сюда забрался, почему прячется… Но Кулкиши было не до того — нынче судьба одарила его радостью. Он ехал издалека, не чувствуя ни усталости, ни голода, счастливый и довольный донельзя. Ему неудержимо хотелось с кем-нибудь поделиться своей радостью. Кулкиши присел на обочине, сдвинул тебетей на затылок, отер пот со лба и заговорил:
— Только сегодня перевалил я горы Бозбу. Слава богу, конь мой не устал…
Мадыл слушал Кулкиши, но не улавливал смысла в его словах, потому что думал лишь о том, как бы избавиться поскорей от неожиданного и ненужного собеседника. А Кулкиши этого не замечал; любуясь своим конем, возбужденно блестя глазами, он продолжал рассказывать.