— Зачем ты, бала, лежишь на сырой земле так долго? — прервала молчание Айзада. — Возьми свой камзол, посиди еще здесь, а я пойду на мельницу.
— Нет, джене, ты не уходи. Мне не холодно.
— Это у тебя внутри огонь! — рассмеялась Айзада и прикрыла полой камзола Эшиму грудь. Эшим приподнялся, потянулся к Айзаде, руки их встретились. Айзада не отняла свою руку у крепко сжавшего ее в своей руке джигита, и вот он уже обнимал женщину, жарко дыша, он целовал ее в губы горячими от страсти губами, и Ай-зада опьянела, забыла обо всем, отдаваясь порыву освобожденного желания. Она сама обняла Эшима, обняла крепко и страстно, она прильнула поцелуем к его шее… и поцелуй этот отчего-то отрезвил ее, неловкость и стыд, раскаяние охватили женщину с такой силой, что она резко оттолкнула от себя парня, вырвалась из его объятий. Он снова потянулся к ней…
— Отойди…
Эшим растерялся. Айзада сидела и плакала. Он не знал, что лучше, — утешать ее или уйти прочь. Но она уже пришла в себя, встала и, подняв с земли упавший с головы платок, вытерла им слезы. Решительно повязала платком голову.
— Нехороший ты, оказывается, джигит, — сказала она и улыбнулась.
Эшим молчал. Хотел улыбнуться в ответ, но улыбка вышла кривая.
— Видно, ты людей за животных принимаешь, — добавила Айзада.
Эшим горел от нестерпимого стыда. А мельничное колесо все крутилось с шорохом и плеском. Луна спряталась за облако, и погасла трепещущая золотая дорожка лунного света на воде.
— Вы слыхали? Домбу застрелили!
— Кто?
— Неизвестно, кто он. Брат Домбу, Тултемир, схватил его и полуживого приволок к дверям юрты Абиль-бия.
Любопытно людям поглядеть, что за герой осмелился поднять руку на дядю хана; все, кто мог, двинулись к аилу Абиль-бия.
Сумятица царила здесь. Все коновязи заняты. Прибывают все новые и новые всадники. Возле юрты привязан врастяжку к четырем кольям какой-то человек. Он совершенно раздет. Борода у него в запекшейся крови. Изредка он шевелит губами, стараясь выплюнуть кровавые сгустки, и негромко стонет. Глаза закрыты.
Вот он рванулся из последних сил, как будто пытаясь порвать крепкие волосяные веревки, которыми скручены его руки и ноги. Рванулся — и затих. Открыл глаза, красные, воспаленные. Горячее дыхание с трудом срывалось с губ.
— Воды…
Никто не дал ему воды. Вновь прибывшие подходили взглянуть — и отходили. Ему казалось, что на него смотрят откуда-то издалека, сверху, чуть ли не с самого неба. Люди переговаривались негромко:
— Ой, да ведь это родич Бекназара Кулкиши!
— Он самый. Какие же счеты могли быть у него с Домбу?
…Кулкиши остановился у подножья холма, неподалеку от большака, — решил дать своему жеребенку немного попастись. Вдруг до него донеслись со стороны дороги выстрелы, крики, потом он увидел, как мчались и в одну, и в другую сторону всполошенные всадники. На всякий случай Кулкиши поспешил укрыться со своим конем в зарослях камыша. "Сто-ой! — закричал, нагоняя его, незнакомый верховой. — Куда бежишь, ублюдок!" — "Что ты, джигит, опомнись…" — только и успел сказать Кулкиши, а дальше поднялось такое, что он сам опомниться не мог. Налетели еще два джигита, сбили его с ног, связали, приторочили к лошади… В сознание Кулкиши пришел только возле юрты Абиль-бия.
— Ты поднял руку на дядю хана, Кулкиши? — спросил Абиль-бий с хорошо разыгранным удивлением.
Кулкиши, увидав Абиль-бия, обрадовался так, будто перед ним возникла во плоти сама справедливость.
— Пошел он подальше, твой Домбу! Сдохнуть ему два раза вместо одного, мне-то какое дело! — дрожа от обиды, выкрикнул он.
Стоявший возле Абиля Тултемир с маху полоснул Кулкиши плетью-свинчаткой. Кулкиши бросился на него. Плеть свистнула еще раз, Кулкиши упал без памяти.
— Говорят, что это ты застрелил Домбу. Говорят, что видели это своими глазами. Скажи правду, как перед богом, Кулкиши! — обратился к нему Абиль-бий, когда он снова пришел в сознание.
Теперь Кулкиши был полон гнева и ненависти и к Абиль-бию.
— Ты веришь, бий, что я могу убить человека? — спросил он.
Абиль-бий был смущен. Кулкиши дрожал от ярости, говорил со слезами:
— Ну? Если завтра я буду свободен, я застрелю тебя. Веришь ты этому, Абиль-бий?