Тултемир снова поднял плеть, но Абиль остановил его.
— Довольно! Не бей его. Надо расспросить…
И он тотчас послал человека за Бекназаром.
С тех пор прошло полдня. От Бекназара вестей нет. У Кулкиши боль от побоев разлилась по всему телу, он был с ног до головы в черных кровоподтеках и лежал в забытьи.
Шумно в юрте Абиль-бия. Тултемир кипел от злости — почему до сих пор нет Бекназара? Не обращая внимания на попытки стариков успокоить его, он ярился все больше:
— Мы что, не люди? Подумаешь, землепашцы! Мы их с лица земли сотрем, мы им покажем, как убивать наших батыров!
Надоел он всем до полусмерти, но даже старики не решались резко остановить его. Надо еще послушать, что скажут люди из аила землепашцев, что скажет Бекназар.
— Послушай, батыр, — проговорил негромко Абиль-бий, — я не очень-то верю, что стрелял Кулкиши…
Тултемир взвился:
— Не веришь? А я верю. Его подговорил Бекназар, вот что…
Абиль-бий на это ничего не отвечал, тем самым как бы отчасти соглашаясь со словами Тултемира, подождал, пока тот замолчит, и продолжал по-прежнему тихо и мягко:
— Если мы, Тултемир, своими глазами не видали, как некто совершил определенный поступок, не впадем ли мы в грех перед лицом аллаха, утверждая, что поступок совершен именно этим человеком? Дело сделано, назад ничего не воротишь, для чего же теперь торопиться? Не станем проявлять излишнюю поспешность. Разберемся. Расспросим. Узнаем истину. Здесь, у тебя на глазах, я спрашивал Кулкиши. Ведь вы не видели, как он стрелял, не видели у него в руках ружье…
Тултемир перебил его:
— Нет, это он стрелял, он! Мы с братом моим Домбу были вместе, когда раздался выстрел. Мы бросились искать и нашли только этого Кулкиши… Он хотел убежать… прятался в камышах…
Вошел один из джигитов Тултемира:
— Бекназар прибыл.
Тултемир вскочил, сжимая в руке свернутую пополам плеть. Абиль-бий даже не пошевелился. "А хорошо бы хлестанул он разок-другой Бекназара по голове! Здесь, у моего порога!" — промелькнула у него мысль, чуть заметной улыбкой тронув утолки крепко сжатого рта.
Бекназар приехал вместе с Эшимом. Они примчались во весь опор. Прошли сквозь толпу, ни с кем не здороваясь и не отвечая на приветствия, искали Кулкиши. Лицо Бекназара окаменело от гнева. Увидев распростертого на земле, голого, избитого до черноты Кулкиши, он соскочил с коня, присел рядом, приподнял тому голову, позвал тихонько:
— Кулаке…
Кулкиши застонал. Он не мог понять, кто зовет его по имени, голова была отуманена болью.
— Вода есть? — бросил через плечо Бекназар.
Тотчас кто-то принес и подал ему полную чашку воды. Бекназар поднес ее к губам Кулкиши. Кулкиши очнулся и, не открывая глаз, сделал несколько глотков. Бекназар вылил остаток воды ему на лицо. Тогда только Кулкиши открыл глаза.
Эшим склонился к нему.
— Кулаке!
— Что? — откликнулся тот и, снова смежив веки, застонал. — Ведь я говорил, бий… Зачем мне стрелять в Домбу? Ой, Бекназар… Ты приехал, Бекназар? Гляди…
— Я приехал, Кулаке. Я, Бекназар…
Он пощупал пульс Кулкиши. Бьется, только слабо. Как изуродовали человека! Не сдержавшись, Бекназар вскочил, ухватился за рукоять меча.
В это время и появился со своей плетью Тултемир.
— Вот кто настоящий виновник… — начал он, но Бекназар уже ринулся ему навстречу с выхваченным из ножен мечом, не помня себя, не замечая никого, кроме Тултемира. Тот замахнулся было плетью, но Бекназар на лету поймал взмах, выхватил плеть из руки Тултемира. Брат Домбу повернулся и побежал к юрте Абиль-бия. Бекназар — барсом за ним.
— Подлец! Если бы твой брат был не дядей, а отцом хана и я хотел бы его убить, то убил бы сам. Я сам убил бы твоего Домбу, слышишь? Тебе захотелось оклеветать меня? Да? Ты хотел бы, чтобы я убил тебя здесь, у порога Абиль-бия? Чтобы все можно было свалить на меня? — и он двумя ударами меча отсек обе полы у халата Тултемира. Тултемир вбежал к Абилю.
Все, кто видел это, стояли в недоумении: Абиль-бий даже не показался в дверях юрты. Он ждал, когда Бекназар сам войдет к нему. И тот, опомнившись, вошел и, остановившись в дверях, приветствовал Абиль-бия. Абиль ответил на приветствие, молча наклонив голову. Бекназар присел у порога.
— Бий, — начал он говорить тихо и отчетливо. — Если мой брат, который в жизни своей травинки не отнял у овцы и которого сейчас распяли у вашего порога, виноват в чем-то, я готов принять его вину на себя. Если же он не виновен, я хочу знать, кто посмел так обращаться с ним, совершить подлое насилие.