— Все правда, бий…
Абиль-бий ударил о землю кулаком.
— Я всячески стараюсь возвысить твоего сопливого бабника в глазах простолюдинов, а он думает, что я это делаю из страха перед ним! Я забочусь лишь о том, чтобы в юрте, поставленной славным Нарбото, царили благополучие и единство… Если в горах разгорится пожар, я потушу его. А если я сам разведу огонь, кто потушит? Кто?
Разговор теперь шел в открытую, и старый советник беззвучно рассмеялся, показывая голые десны.
— Твои племянники добра еще никому не сделали, бий. Мы печемся о благе государства. Мы с тобой, Абиль-мирза, твердим "его величество" да "его величество", а кто его величеством-то сделал? Мы же… Мы опора золотого трона, мы его четыре ножки. Подломись хоть одна — и трон перевернется, а тот, кто сидит на нем, свалится и нос себе разобьет…
И старые хитрецы довольно заулыбались друг Другу…
…Мадыл между тем места себе не находил. Сколько горя принесло людям убийство Домбу! Мадыла мучила совесть, он не ел, не спал и все думал, думал… Дернула его нелегкая пойти на такое дело! Целый род обложен вирой за смерть Домбу. Что же делать? Пойти и сознаться? Однажды в сумерках он поднялся и пошел, сам не зная куда. Какая-то внутренняя сила толкала его, вела к аилу Абиль-бия. Он подошел к окраине аила; спокойствие и равнодушие ко всему на свете охватили его, он обессиленно опустился на холодную, жесткую от вечернего инея траву.
Луна белая, как молоко. Безмятежный свет заливает уснувшую землю, в мирном сне застыли холмы и горы. Снежные вершины сияют в лунных лучах и, кажется, тихо уплывают в прозрачную синеву небесного моря… Пролетела бесшумная сова. Порыв ветра донес конское ржание, — на холмах, должно быть, дрались табунные жеребцы. Снова все стихло, только пел неподалеку, у источника под яром, свою странную — то веселую, то печальную — песню одинокий козодой, вестник осени, да лаял размеренно-лениво чей-то пес. И снова навалилась на Мадыла тоска.
Абиль-бий со своим гостем в это время прогуливались; ходили не спеша, глядели на небо, разделенное надвое светлой полосой Млечного Пути. Вдруг залились визгливым лаем аильские собаки, — видно, кто-то шел мимо юрт. Вскоре Абиль и советник увидали двоих. Одного Абиль узнал сразу, — это был его джигит, а второй…
— Кто это там? Кто бродит на ночь глядя?
— Брат Сарыбая-соколятника…
Абиль-бий вздрогнул.
— Мадыл? — спросил он голосом злым и испуганным. — Ты откуда взялся?
Вместо ответа Мадыл повалился Абиль-бию в ноги, зарыдал. Старый советник смотрел на Мадыла с тревогой и подозрением.
— Кто это?
— А, бедняк один наш. Вы, почтеннейший, не утруждайте себя, заходите в юрту, я тут пока что с ним разберусь.
Советник ушел. Абиль-бий отвел Мадыла подальше от юрты, резко притянул к себе и, глядя ему прямо в глаза, — он знал, что так лучше разговаривать с тем, кого нужно подчинить своей воле, — сказал:
— Ну? Что случилось, слепец? Что? Разболтал?
— Милостивый бий…
— Пропади ты со своей глупостью! В ноги еще валится! Стой прямо, сын греха! Говори, кому разболтал?
— Никому…
— Проклятый…
— Кому я могу сказать, кроме вас? — Мадыл немного оправился. — Никому я не разболтал. Бий, милостивый бий, возьмите меня и выдайте, измучился я. Если бы я знал, сколько горя принесу людям… Выдайте меня, пусть я один погибну…
— Собачьей смертью умереть бы тебе, дурак! Что ты понимаешь, дурья голова? Ну, выдашь ты себя, скажешь, что ты убил… Думаешь, они казнят тебя и на том успокоятся? Они уничтожат всех нойгутов, сожгут их юрты и пепел по ветру пустят, малые дети станут их добычей! Уж не думаешь ли ты одной своей головой выкупить кровь Домбу? — Абиль-бий рассмеялся. — Нет, дядя хана и ты — не равный обмен! Молчи, молчи и молчи, коли сделал дело!
— Если бы я знал, господи! Горе мне, горе… Позор мне!
— Молчи! — цыкнул Абиль-бий. — Уж не хочешь ли ты сказать, что на преступление тебя толкнул Абиль?
— Нет, нет… я никогда не скажу такого…
Абиль-бий постоял, подумал. Сказал мягче, спокойнее:
— Опомнись. Никто не думал, что так дело обернется. Я уважаю твоего брата Сарыбая. Он хороший человек. Говорят, дочка у него есть?
Мадыл закивал:
— Да, да, единственная.
— Сколько ей?
— Пятнадцатый год.
— Гм, невеста уже… — Абиль хотел было еще что-то прибавить, но удержался и только похлопал Мадыла по плечу. — Возьми себя в руки. Забудь обо всем, кроме благополучия несчастных нойгутов.