Мира Вайс
Лабиринт. том I. Сломленные
Пролог
Дуло пистолета было плотно прижато к ее виску. Холод металла проникал глубоко, до костей, до того места внутри, где уже давно не осталось ничего, кроме звенящей тишины.
Где-то капала вода. Мерно. С равными интервалами.
Время остановилось.
Кап.
Щелчок затвора прозвучал как приговор.
Кап.
Она зажмурилась, слезы текли по лицу.
Кап.
Мир сузился до единственной точки — маленького кружка стали, прижатого к коже.
Кап.
Этот звук был последней нитью. Все остальное: стены, свет, воздух исчезло.
Палец замер на курке. Не двигался. Ждал?
Перед закрытыми глазами вспыхнуло лицо. Глаза без очков. Уголок губ, дрогнувший вверх. Исчезло. Другое лицо, маленькое, с темными глазами. Теплый сверток, пахнущий молоком. Исчезло.
Тишина.
Кап. Кап. Кап.
А потом — крик.
Она кричала.
Ее держали руки. Она вцепилась в них, в эти руки, ногтями, насмерть, будто это единственное, что могло ее удержать. Спасти.
Глава 1
Рой проснулся ровно в шесть утра. Без будильника. Это было встроено в него на уровне рефлекса: открыть глаза, оценить обстановку, восстановить контроль. Он лежал в постели ровно минуту, глядя в потолок, потом вставал. Никакой неги, никаких «еще пять минут». Дисциплина была его религией.
Дом в Хайгейт был минималистичным, функциональным, без лишних деталей. Два этажа, большие окна, серые стены, темное дерево. Никаких фотографий на полках, никаких безделушек. Только книги — по военной истории, тактике, биографии. Все на своих местах. Все под прямым углом.
Он спустился в подвал, где оборудовал небольшой спортзал. Час тренировки: груша, тренажеры, собственный вес. Движения точные, экономные, без лишней затраты энергии. Он не качался ради рельефа. Он поддерживал форму, которая позволяла ему делать его работу.
После душа он приготовил кофе: черный, крепкий, без сахара. Пил стоя у окна, глядя на серое лондонское небо.
Телефон завибрировал. Артур Синклер.
— Рой. Доброе утро.
— Доброе.
Голос Артура был, как всегда, ленивым, с растяжкой.
— Как спалось?
— Нормально.
— А мне вот не спалось. Думал о нашем друге из «Дорчестера». Ты сегодня к нему?
— Да. В одиннадцать.
— Хорошо. Будь с ним помягче. У него дочь выходит замуж, он нервный. Но долг пусть вернет. Сам понимаешь.
— Нервный должник — это стандартная комплектация.
— Это да. — Артур хмыкнул. — И еще: охота в Суррее у Эшфорда, через пару недель. Ты поедешь.
— Охота или переговоры?
— А есть разница?
— Для меня — да.
— Рой, для меня тоже. Но Эшфорд хочет видеть лица. Не бюрократию. Поедешь.
—...Хорошо.
— Будь аккуратен с управляющим. Не сломай его.
— Я его не собирался ломать.
— Ты их не ломаешь. Они сами. Я просто напоминаю.
Артур отключился, довольный собой, как всегда. Рой поставил чашку в раковину ровно, без звука. Надел темно-серый костюм, белую рубашку, застегнул запонки. Очки в коричневой оправе привычным весом легли на переносицу. Посмотрел в зеркало. Тридцать восемь лет, проседь в бороде, холодные серо-голубые глаза. Все на месте. Можно работать.
Хейл ждал у машины. Он всегда ждал раньше. Рой пришел на семь минут раньше обычного, Хейл все равно был раньше. Рой давно перестал это комментировать. Хейл был длинным, небритым, с лицом человека, который видел достаточно, чтобы больше ничему не удивляться. Кожаная куртка расстегнута всегда, в любую погоду, как будто это был не стиль, а тактическая необходимость. Зубочистка в левом углу рта. Пять лет вместе, и Рой до сих пор не знал, это была одна и та же зубочистка или бесконечная серия новых. Спрашивать не стал — некоторые вопросы разрушают картину мира.
— «Дорчестер»? — сказал Хейл.
— Да.
Хейл кивнул, сел за руль. Машина тронулась. Они ехали молча — с Хейлом всегда было молча, что было одним из главных его достоинств. Он умел молчать не пусто, а наполненно: это было молчание человека, который думает, а не человека, которому нечего сказать. На подъезде к Парк-лейн Хейл переместил зубочистку из левого угла рта в правый.
— На севере что-то шевелится.
— Конкретнее.
— Пока нет. Но люди Моргана из Дублина, неделю назад объявились в Ливерпуле. Без приглашения.
— Морган знает, что Ливерпуль наш.
— Знает. Поэтому и интересно.
Рой смотрел в окно. «Дорчестер» уже был виден — тяжелая, самодовольная архитектура старых денег, которая говорила: здесь все схвачено, все оплачено, все прилично. Рой не возражал против этой иллюзии. Иллюзии были полезны, когда ты понимал их природу.