Она перевела взгляд на Роя.
— Артур тебя ищет. Что-то по поводу гостьи из Дубая.
Рой кивнул. Бросил короткий взгляд на Виллу и ушел, быстрым шагом, не оглядываясь.
Элинор и Вилла остались вдвоем в коридоре. Тишина была густой, как сироп.
— Я не буду спрашивать, что между вами, — сказала Элинор. — Это не мое дело. Но я скажу вот что: Рой, не простой человек. Он не умеет в отношения. Он умеет в защиту, в контроль, в решение проблем. Если вы ждете от него цветов и признаний, не дождетесь. Он другой.
— Я знаю, — сказала Вилла. — Я не жду цветов.
— А чего вы ждете?
Вилла посмотрела на нее. В глазах Элинор не было осуждения, только спокойное, почти профессиональное любопытство.
— Я жду, что он перестанет решать за меня. Что он научится спрашивать. Что он увидит во мне равную, а не объект для защиты.
Элинор кивнула.
— Разумно. Но вы должны понимать: ему придется учиться этому с нуля. Он так жил всю жизнь. Это не изменится за неделю. Или за месяц. Если вы готовы ждать — ждите. Если нет — уходите сейчас. Будет больно, но переживете. Хуже будет, если вы останетесь и сломаетесь.
Вилла молчала. Элинор повернулась что бы уйти:
— И еще, — бросила она через плечо, остановившись. — Поздравляю. С ребенком.
Вилла замерла. Элинор улыбнулась, уголком губ, почти как Артур.
— Откуда вы знаете?
Элинор допила шампанское, поставила бокал на поднос, оставленный барменом, и повернулась к ней лицом.
— Дорогая моя, я трижды была беременна. Трижды. Я помню, как выглядит женщина, которую тошнит по утрам, но она делает вид, что это просто нервы. Я помню, как она ненавидит запах кофе, хотя раньше пила его литрами. И я помню, как она держится за живот, когда думает, что никто не видит. — Она усмехнулась. — Вы делаете все это. И еще вы смотрите на него так, будто он, единственный мужчина на земле, и вы готовы его убить и поцеловать одновременно. Это не требует слежки. Это требует только глаз.
Вилла молчала.
— Я просто поздравляю, — добавила Элинор, уже мягче.
Она ушла, цокая каблуками по мраморному полу. Вилла осталась стоять в пустом коридоре, прижав ладонь к животу. Она знает. Они все знают. Или догадываются. Мы больше не тайна. Она глубоко вдохнула, поправила платье и пошла обратно в зал. Прием еще не закончился. Работа еще не закончилась. Все остальное — потом.
Прием закончился в полночь. Гости разъехались, персонал убрал последние бокалы, орхидеи погрузили в фургон. Вилла стояла на крыльце особняка, кутаясь в пальто, и смотрела на мокрую после дождя улицу. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, не только физическая. Внутренняя. Та, что копилась месяцами.
Подошел Рой. Встал рядом. Молчал.
— Элинор знает, — сказала Вилла, не глядя на него. — А значит, скоро узнает Артур.
— Уже знает.
Она повернула голову. Он смотрел прямо перед собой, на огни фонарей.
— Ты ему сказал?
— Нет. Он сам. Подошел перед отъездом. Спросил: «Это серьезно?» Я ответил: «Да». Он кивнул и сказал: «Береги ее».
Вилла хмыкнула.
— Артур Синклер сказал «береги ее». Как в плохом кино.
— Артур любит плохое кино. Он считает, что в нем больше правды, чем в хорошем.
Они замолчали. Дождь снова начал накрапывать — мелкий, противный, лондонский.
— Нам нужно поговорить, — сказала она. — По-настоящему. Не о работе. О том, что дальше.
— Знаю. Не здесь.
— У меня. Царица соскучилась.
Он кивнул.
Из особняка вышла Флоренс с планшетом в руке. Увидела их — стоящих близко, слишком близко для деловых партнеров, говорящих тихо, слишком тихо для рабочих вопросов. Она хотела окликнуть Виллу, сказать, что все готово к вывозу. Но передумала. Развернулась и ушла через черный ход. Пусть договариваются. Работа подождет.
В квартире пахло сандалом и кошкой. Царица, едва они вошли, потерлась о ноги Роя и ушла на подоконник, жест высшего одобрения. Вилла скинула туфли, прошла на кухню, поставила чайник. Он сел за стол. Она стояла у плиты спиной к нему.
— Я не знаю, как это работает, — сказала она. — Я никогда не жила с кем-то. Не строила отношения. У меня была работа, квартира, кошка. Мне хватало. Я думала, хватает.
Он молчал. Она повернулась, оперлась о столешницу, скрестила руки на груди.
— Теперь у меня будет ребенок. Твой ребенок. И я не знаю, что с этим делать. Я не готова переезжать к тебе. Не готова играть в семью. Я даже не знаю, умею ли я быть с кем-то постоянно.
— Я тоже не умею, — сказал он. — У меня никогда не было этого. Я жил один. Работал. Мне хватало.
— И что теперь?
Он посмотрел на нее. На ее уставшее лицо, на круги под глазами, на то, как она прикусила губу, привычка, которую он знал наизусть.