Она перевела дыхание. Он слушал, не перебивая.
— Ты можешь это сделать? Просто спрашивать? Просто говорить со мной, а не ставить перед фактом?
Он смотрел на нее, на ее горящие глаза, на сжатые кулаки, на то, как она стояла посреди комнаты: взъерошенная, злая, несгибаемая.
— Могу, — сказал он. — Я могу научиться.
— Этого недостаточно. Мне нужно, чтобы ты не «научился», а делал. Сейчас. Не через месяц. Не после рождения ребенка. Сейчас.
Он кивнул.
— Сейчас.
Она выдохнула, длинно, с присвистом, будто сдувалась после долгого напряжения. Плечи опустились.
— Тогда начни с врача. Спроси.
Он смотрел на нее несколько секунд. Потом сказал:
— Я нашел хорошего акушера-гинеколога. У него частная практика, он вел несколько сложных беременностей. Я думаю, он подойдет. Что ты об этом думаешь?
Она чуть не улыбнулась. Почти.
— Я думаю, что у меня есть свой врач, которому я доверяю. Но я готова сходить к твоему и сравнить.
— Хорошо. Сравним.
— И с домом.
— Что с домом?
— Я пока не готова переезжать. Совсем. У меня есть квартира, есть Царица, есть работа. Я не хочу, чтобы ты решил, что я просто соберу вещи и перееду к тебе, потому что так удобно и безопасно. Если я когда-нибудь перееду, это будет мое решение. Не твое. Понял?
— Понял.
Она смотрела на него, ожидая подвоха. Подвоха не было.
— И убери охрану. По крайней мере, ту, которую я вижу. Я не хочу жить в крепости. Я хочу жить в доме.
— Охрана будет незаметной.
— Рой.
— Ты ее не увидишь. Обещаю. Но она будет. Это не обсуждается.
Она хотела возразить, но передумала. Он уступал во всем остальном. В этом — нет. Это та граница, за которую он не отступит. Не потому что хочет контроля. А потому что не сможет спать спокойно, зная, что она не защищена.
— Хорошо, — сказала она. — Незаметная.
Он выдохнул. Она увидела, как расслабились его плечи, совсем чуть-чуть, но она уже научилась это замечать.
— Иди сюда, — сказала она.
Он подошел. Она взяла его за руку и прижала ее к своему животу, туда, где еще ничего не было заметно, но уже что-то было.
— Мы справимся, — сказала она. — Но только если ты перестанешь решать за меня. Я не твоя операция. Я твоя… — она запнулась.
— Моя семья, — закончил он.
Она посмотрела на него. В его глазах за стеклами очков было что-то, чего она раньше не видела. Не контроль. Не голод. Что-то другое.
— Да, — сказала она. — Твоя семья.
Он обнял ее, крепко, но не так, как раньше. Не как хрупкую вещь, которую страшно сломать. Как женщину, которая только что поставила его на место и не дала спуску. И которая все еще была здесь, с ним, несмотря ни на что.
Во вторник Тоби доложил из Гринвича. Коротко, без вступлений — он не умел иначе.
— Рой.
— Да.
— Те люди в Степни. Их уже двое. И они интересовались соседним зданием. Я спросил у смотрителя. Он сказал, приходили, смотрели, ничего не взяли.
— Смотрели что именно?
— Выходы. — Пауза. — Они считали выходы.
Рой помолчал.
— Хейл знает?
— Написал ему пока ехал.
— Хорошо. Продолжай наблюдение.
Он убрал телефон. Степни, Гринвич. Два разных места, один почерк. Кто-то методично изучал периметр, не центральные точки, не Тилбери, не Ливерпуль. Края. Мелочи. То, что обычно не охраняют так плотно.
Рой снял очки, потер переносицу. Это была не случайность. Это была разведка.
◊◊◊
Через неделю после приема у Синклера Вилла впервые по-настоящему устала. Не физически. Именно той разновидностью усталости, которая появляется, когда тебя методично дергают за нервы мелкими, бессмысленными проблемами. Утром отменился подрядчик по свету. В обед страховая прислала еще один запрос документов. К вечеру муниципалитет внезапно потребовал повторную проверку площадки в Белгравии, где через три дня должен был проходить закрытый благотворительный ужин. Все было законно. И именно поэтому бесило сильнее всего.
— Они издеваются, — мрачно сказал Мик, пока они шли через пустой бальный зал будущей площадки. Рабочие как раз монтировали конструкции под свет. Где-то наверху стучали инструменты.
— Нет, — спокойно ответила Вилла. — Они хотят, чтобы я сорвалась.
Флоренс подошла быстрым шагом.
— У нас гости.