— Продукты. Которые нельзя при беременности. И которые помогают при тошноте.
Она смотрела на таблицу с двумя колонками.
— Ты заламинировал.
— Чтобы не мялась.
Она положила листок на стол. Взяла кружку. Сделала глоток.
— Спасибо, — сказала она.
Голос прозвучал ровно. Она сама удивилась, насколько ровно. Потому что внутри что-то кольнуло, маленькое, острое, как заноза. Она с шестнадцати лет сама вела свое тело, свое питание, свою жизнь. И почему-то теперь ей вручили таблицу.
Она допила чай. Убрала листок в ящик. Не выбросила — убрала. Потому что он старался. Она это видела.
Просто старался немного... мимо.
Через неделю она проснулась среди ночи от странного ощущения. Не тошнота. Что-то другое. Она лежала, прислушиваясь к своему телу, и вдруг поняла: она хочет соленых огурцов. Не просто хочет. Ей жизненно необходимо. Прямо сейчас.
Она посмотрела на Роя, который спал рядом, они все чаще оставались друг у друга на ночь, хотя все еще жили раздельно. Он лежал на спине, дыша ровно. Она толкнула его в плечо.
— Рой.
Он открыл глаза мгновенно, привычка, выработанная годами.
— Что?
— Мне нужны соленые огурцы.
Он моргнул.
— Сейчас? Три часа ночи.
— Сейчас. Очень нужно. Я не могу уснуть.
Он смотрел на нее несколько секунд. Потом встал, натянул джинсы, футболку.
— Я сейчас.
Она слышала, как он вышел, как хлопнула входная дверь. Лежала, глядя в потолок, и чувствовала себя идиоткой. Беременная женщина, которая гоняет мужчину за солеными огурцами в три часа ночи. Классика. Она ненавидела быть классикой.
Он вернулся через двадцать минут с банкой соленых огурцов, шоколадкой и маленьким бумажным пакетом.
— На всякий случай, — сказал он, кладя шоколадку на тумбочку.
— Что еще? — спросила она, кивая на пакет.
— Имбирные конфеты. От тошноты. В аптеке рекомендовали.
Она взяла пакет, посмотрела.
— Ты зашел в аптеку в три ночи.
— Она круглосуточная. На Тоттенхем-корт-роуд.
Она открыла пакет, понюхала. Имбирь. Она не любила имбирь.
— Спасибо, — сказала она.
Он лег рядом, закрыл глаза, как будто все в порядке вещей — огурцы, аптека, три ночи. Она смотрела на него в темноте и думала о том, что он хороший. Что он старается. Что он поехал в аптеку в три ночи и это было трогательно.
И о том, что она не просила имбирных конфет.
Она убрала пакет на тумбочку. Рядом с шоколадкой.
Открыла банку, достала огурец, впилась зубами. Блаженство. Настоящее, физическое блаженство. Она закрыла глаза, жевала и чувствовала, как мир снова становится на место.
— Спасибо, — снова поблагодарила она с набитым ртом.
Он кивнул не открывая глаз.
— Я запомню. Соленые огурцы. Три часа ночи. Принято.
Она доела огурец, облизала пальцы, повернулась к нему.
— Ты даже не спросил, зачем.
— А надо?
— Нет. Просто другие бы спросили. Или отказались. Или сказали «потерпи до утра».
— Я не другие.
— Я знаю. Поэтому ты здесь.
Он открыл глаза, посмотрел на нее. В темноте его взгляд был мягче, чем обычно. Или ей казалось.
— Я здесь, потому что ты меня не гонишь, — сказал он. — И потому что я не хочу быть где-то еще.
Она смотрела на него. Ей вдруг захотелось сказать что-то важное — то, что она чувствовала уже давно, но не произносила вслух. Она открыла рот, закрыла. Не смогла.
Вместо этого она прижалась к нему, положила голову на его плечо, закрыла глаза.
— Я тоже не хочу, чтобы ты был где-то еще, — прошептала она. — Только попробуй исчезнуть, прикончу.
Он хмыкнул.
— Запомню.
Она уснула через пять минут. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как ее дыхание становится ровным, как ее рука сжимает его футболку — даже во сне не отпускает. «Прикончит. Я ей верю».
Хейл прислал сообщение. Одно предложение: «В Степни зашли. Трое. После десяти».
Рой ответил немедленно: «Едем в четверг».
Он убрал телефон. Посмотрел на Виллу, осторожно, чтобы не разбудить, потушил свет.
В темноте он думал о Степни. О пустом контейнере в Гринвиче. О людях которые считали выходы. Мелкие укусы. Проверка реакции. Кто-то хотел знать насколько быстро Синклер замечает движение на краях своей территории.
Вилла что-то пробормотала во сне и придвинулась ближе.
Он закрыл глаза. В четверг разберутся.
Он заметил это в среду утром.
Она стояла у окна в его рубашке, своей она не взяла, просто взяла его, как делала все чаще, и пила чай. Свет был боковым, утренним, и когда она повернулась чтобы что-то сказать про Флоренс и смету, он увидел.