Он молчал. Она повернулась к нему.
— Я не спрашиваю, что случилось. Я не спрашиваю, кто. Это твоя работа, и я уважаю это. Но если ты ранен — я должна знать. Если ты не можешь приехать — я должна знать. Если ты можешь не вернуться — я должна знать. Это мое право. Я ношу твоего ребенка. Ты не имеешь права оставлять меня в неведении.
Он смотрел на нее. На ее горящие глаза, на сжатые кулаки, на то, как она стояла — маленькая, яростная, несгибаемая.
— Понял, — сказал он.
— Что ты понял?
— Что ты имеешь право знать. И я буду говорить. Даже если мне это не нравится.
— Хорошо.
Чайник закипел. Она развернулась, заварила чай, ему черный, себе с мятой. Они сели за стол. Пили молча. За окном начинался дождь.
Она осталась у него. Легла рядом, прижалась к здоровому боку, положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал ее тепло.
— Рой, — позвала она тихо.
— Да.
— Если ты еще раз привезешь себя в таком виде и не предупредишь, я не просто прикончу тебя. Я воскрешу и прикончу снова.
— Понял.
— Спи.
Он закрыл глаза. Она дышала ровно, ее рука лежала на его сердце. И он знал, она не уйдет. Не испугается. Не сломается. Она была не хрустальной. Она была стальной. И он пропал окончательно.
Утром она проснулась раньше него. Он спал на спине, повязка на боку чуть съехала за ночь, но рана выглядела чистой. Она поправила повязку, стараясь не разбудить, и спустилась на кухню. Сварила кофе, ему черный, себе чай с мятой. Организм больше не принимал кофе. Еще одна мелочь, к которой она привыкала.
Он появился через полчаса, в тренировочных штанах и футболке, с мокрыми после душа волосами. Двигался осторожно, но не жаловался. Сел за стол, взял кружку, сделал глоток.
— Ты не уехала, — сказал он.
— Ключ сработал. Я подумала, раз уж у меня есть ключ, я могу быть здесь. Или я ошиблась?
— Не ошиблась.
Она кивнула, отпила чай. Царицы здесь не было, и она вдруг остро почувствовала ее отсутствие. Кошка осталась дома, в Блумсбери, и наверняка была недовольна. Надо будет заехать, покормить.
Они сидели в тишине. Дождь за окном прекратился, но небо оставалось серым, тяжелым, обычный лондонский день.
— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он.
Она подняла глаза. Он смотрел в свою кружку, не на нее.
— Ты знаешь, чем я занимаюсь. В общих чертах. Но ты не знаешь деталей. И я не уверен, что должен тебе их рассказывать, не потому что не доверяю, а потому что это грязно. Иногда кроваво. Иногда мне приходится делать вещи, которые нормальные люди не делают. Я не хочу, чтобы ты видела меня таким.
Она молчала. Ждала.
— Я боюсь, — сказал он. Слово далось ему с трудом, она видела это по тому, как напряглась его челюсть. — Боюсь, что если ты увидишь меня настоящего, без фильтра, ты уйдешь. Что ты поймешь, с кем связалась, и испугаешься. Или просто решишь, что это не для тебя. Что твой мир, приемы, цветы, искусство, несовместим с моим.
Она отставила кружку, оперлась локтями о стол, посмотрела на него прямо.
— Я поняла, кто ты, задолго до того, как ты мне сказал. Не на Парк-лейн, нет. Тогда я просто увидела мужчину, который поднял мой эскиз. Но потом, переулок, охота, галерея, клуб. Твои глаза, твоя манера, то, как ты двигаешься, как смотришь, как люди реагируют на тебя. Я не дура, Рой. Я сложила пазл.
Он молчал.
— Я не спрашиваю у тебя деталей. Не потому что боюсь узнать. А потому что мне не нужны детали, чтобы принять тебя. Ты — это ты. Твоя работа — часть тебя. Я не буду делать вид, что меня это не пугает. Пугает. Иногда до чертиков. Но я выбрала тебя. Не часть тебя. Не удобную, безопасную версию. Всего. Со скелетами, с кровью, с тем, что ты делаешь и о чем молчишь.
Он поднял глаза, встретил ее взгляд.
— Ты не обязана это принимать.
— Я знаю. Я не из чувства долга. Я из чувства… — она запнулась, подбирая слово. — Не знаю, как это называется. Когда ты есть, мир стоит ровно. Когда тебя нет, все съезжает. Это не долг. Это что-то другое.
Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Тишина была не напряженной, скорее, усталой. Как после долгого бега, когда наконец можно остановиться и отдышаться.
— Я не умею говорить такие вещи, — сказал он. — Ты знаешь.
— Знаю. Ты умеешь привозить соленые огурцы в три часа ночи. Это тоже способ.
Уголок его губ дернулся.
— Я серьезно, Вилла. Ты должна понимать, на что идешь. Если ты останешься со мной, это не изменится. Моя работа не станет безопаснее. Я не стану приходить домой в шесть и смотреть с тобой сериалы. Иногда я буду уезжать и не говорить куда. Иногда, возвращаться с кровью. Иногда, не возвращаться до утра. Это часть сделки.