— Ты где?
— У себя. Ты сказала не приезжать.
— Я не это имела в виду. Ты вообще меня не понимаешь.
Он приехал. Она встретила его в халате, с растрепанными волосами, бледная, с красными глазами — то ли плакала, то ли просто устала. Он обнял ее, она замерла в его руках, как натянутая струна, а потом обмякла и уткнулась лицом в его грудь.
— Я не знаю, что со мной, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты был здесь, и одновременно хочу, чтобы ты ушел. Я боюсь, что ты уйдешь, и боюсь, что ты останешься. Я схожу с ума.
— Это гормоны, — сказал он.
— Я знаю. Легче не становится.
Он гладил ее по волосам, молчал. Она дышала ему в грудь, и постепенно ее дыхание выравнивалось. Так продолжалось несколько недель. Эмоциональные качели раскачивались все сильнее. Утром она могла быть нежной, льнуть к нему, просить не уходить. Вечером — кричать, что он ее душит, что она не может дышать, когда он рядом. Он уезжал. Она звонила через час и просила вернуться. Он возвращался. Она встречала его так, будто ничего не было. Он не жаловался. Но она видела, как он устает. Видела тени под его глазами, видела, как он сжимает челюсти, когда она в очередной раз срывается. И от этого ей становилось только хуже. Она ненавидела себя за то, что делает с ним. И продолжала делать. Потому что не могла остановиться.
В один из тихих вечеров, когда она была в приподнятом настронии, она воодушевленно рассказывала ему про новый проект, разложив по столу эскизы и наброски, мероприятие в ноябре, сложная концепция, три площадки одновременно.
— Три площадки, — повторил он.
— Да.
— Это большая нагрузка.
— Это моя работа.
— Ты будешь на восьмом месяце.
Она положила карандаш. Посмотрела на него.
— Я знаю, на каком я буду месяце.
— Вилла.
— Рой. Я организатор мероприятий. Это то, что я делаю. Это то, чем я занимаюсь уже больше десяти лет. И я не собираюсь ложиться на диван в июне и смотреть в потолок до ноября.
— Я не говорил про диван.
— Но ты думал про диван.
Он молчал. Она взяла карандаш обратно.
— Я возьму помощника, — сказала она. — Флоренс будет больше на выезде. Мик справится с тяжелым. Я буду координировать. Это разумно.
— Разумно, — согласился он.
Она почувствовала, как он хочет добавить что-то еще. Как он держит это в себе. Как он смотрит на ее живот, потом на схему площадок, потом снова на живот.
— Не смотри так, — сказала она, не поднимая глаз от бумаг.
— Как?
— Как будто я уже облажалась.
Он ничего не ответил.
Она продолжила работать. Внутри было раздражение, тихое, фоновое, которое она пока не могла назвать точным словом. Не злость. Что-то мельче. Что-то, что накапливается по капле.
А потом вновь объявился Блэквуд. Он хотел организовать закрытый прием в своем поместье. «Что-то темное, чувственное, с налетом запретного». Ее специализация.
Она встретилась с ним в ресторане. Он холеный, с ленивой улыбкой и глазами, которые смотрели на нее так, будто она была самым интересным, что он видел за последний год. Она была на пятом месяце, живот уже заметно округлился, но он смотрел не на живот. Он смотрел на нее.
— Вы все прекраснее. Беременность вам к лицу.
Она должна была поставить его на место. Раньше она так и делала, холодно, вежливо, но так, что желание продолжать пропадало навсегда. Но что-то внутри нее — темное, гормональное, отчаянное — потянулось к этому вниманию. Как будто она хотела доказать что-то. Себе. Рою. Всему миру. Что она все еще женщина. Что она не просто «беременная». Что она существует сама по себе, а не как приложение к нему.
Он прислал цветы на следующий день. Пионы. Ее любимые. Она поставила их в ту самую пустую вазу, которая так долго стояла на подоконнике. Рой, придя вечером, заметил их сразу. Остановился, посмотрел на букет, потом на нее.
— Клиент. В знак благодарности за встречу, — сказала она, не дожидаясь вопроса. Голос был ровным, почти вызывающим.
Он ничего не сказал. Прошел на кухню, поставил чайник. Она ждала, что он спросит. Он не спросил. И это взбесило ее еще больше.
На следующей неделе Блэквуд пригласил ее на ужин — «обсудить детали мероприятия». Она согласилась. Оделась тщательно — платье, которое подчеркивало ее изменившуюся фигуру, но не скрывало ее. Волосы распустила. Нанесла духи — сандал, полынь. Те самые.
Блэквуд ждал ее в «Кларидже». Он был безупречен, дорогой костюм, выверенные манеры, легкая улыбка человека, который привык получать то, что хочет. Они говорили о мероприятии — он действительно хотел его организовать, и у него был вкус. Он понимал ее с полуслова, задавал правильные вопросы, не перебивал. С ним было легко. Слишком легко.