Он заехал в гараж, заглушил двигатель и долго сидел в темноте, глядя в стену.
«Мы поговорим об этом позже. Когда она остынет. Когда я остыну. Потому что если я сейчас скажу то, что думаю, я ее потеряю. А я не могу ее потерять».
Он вышел из машины, поднялся в дом. Пусто. Тихо. Он налил виски, выпил залпом. Посмотрел на телефон. Сообщений от нее не было.
Он не знал, сколько продлится это «позже». Но он умел ждать.
Ночь после ссоры стала для Виллы адом. Она не спала ни минуты. Сидела на диване, обхватив колени руками, и прокручивала в голове каждое слово, которое сказала ему. Каждое.
В комнате висела тишина.
Такая густая, что слышно, как холодильник включается на кухне.
«Ты никто.»
Она закрыла лицо ладонями.
Зачем. Зачем она это сказала. Она ударила его в самое уязвимое место. В то, о чем он, возможно, думал сам, но никогда не говорил вслух. Она знала Роя достаточно, чтобы понимать: он не прощает ударов. Он не мстит, он действует. Тихо, эффективно, неотвратимо.
Первые часы после его ухода она еще держалась. Злилась. Он опять, опять решил все за нее — явился, устроил допрос про Блэквуда, смотрел на пионы так, будто это была улика. Она имела право сорваться. Имела право кричать. То, что она сказала, чудовищно, да, но он сам довел ее до этого. Своей опекой. Своим контролем. Своими чертовыми списками. Она повторяла это про себя, как мантру, сидя в темноте. Но мантра не работала. Потому что перед глазами стояло его лицо. Не то, каменное, с которым он выслушивал ее крик. А то, которое она видела в последнюю секунду перед тем, как он отвернулся к двери. Там, под камнем, что-то дрогнуло. Что-то, чего она раньше не замечала.
«Он ушел. Он просто ушел». Она думала об этом снова и снова. Раньше, когда они ссорились, он оставался. Стоял столбом. Ждал. А теперь ушел. Сказал «поговорим позже» — и ушел. Это было не похоже на него. Это было похоже на прощание.
Чем дальше, тем быстрее крутились мысли. Она начала вспоминать все его слова за последние недели, и каждое теперь звучало иначе. «Я уже подумал о безопасности. Будет дополнительная охрана». «Тебе нельзя нервничать». «Это опасно для ребенка». Он не заботился о ней. Он готовил периметр. Он строил крепость, с врачами, с охраной, с правильной едой в холодильнике. Он строил ее не для Виллы. Он строил ее для ребенка. А она, Вилла, была просто частью этой конструкции. Женщина, которая носит его наследника.
Она вспомнила, как он стоял в дверях ванной, «Я уже видел. И увижу еще. Привыкай». Она тогда подумала, это забота. А теперь перебирала эти слова иначе, он видел ее слабой. Он привыкал к тому, что она слабая. Он ждал, когда она сломается.
Страх поднимался медленно, как холодная вода. Она попыталась его остановить. «Он просто испугался, что не сможет защитить». «Он учится». «Он спрашивал про врача, он правда старался». Но за этими мыслями приходили другие. Более темные. Более навязчивые. Он всегда все решает сам. Он не спрашивает, он ставит перед фактом. Он выбросил ее еду. Он нанял охрану, которую она не просила. Он следил за тем, сколько она спит. Он явился к ней в офис и устроил допрос про контрразведку, хотя она не просила его вмешиваться. Он знал про Блэквуда. Откуда? Следил? Он контролирует. Всегда контролировал. И она сама дала ему все рычаги. Рассказала про беременность. Впустила в свой дом. Разрешила заботиться. А теперь он просто заберет то, что считает своим. Ребенка. Ее жизнь. Ее свободу.
«Ты не будешь одна. Это не обсуждается». Она вспомнила эту фразу — и внутри похолодело. Он сказал это тогда, в офисе, когда она призналась про беременность. Она тогда злилась, что он не спросил. А теперь поняла: он и не собирался спрашивать. Это был не выбор. Это был приговор. «Не обсуждается» — значит, у нее нет права голоса. Значит, решение уже принято. За нее.
В три часа ночи она уже не сидела на диване — она ходила по комнате. Туда-сюда, мимо пустой вазы, мимо Царицы, которая следила за ней с подоконника желтыми глазами. Он знает о Блэквуде. Он знает, что она ходила с ним на ужин. Он решит, что она хотела уйти. Что она искала замену. Что она, угроза. Женщина, которая носит его ребенка, но встречается с другим мужчиной за его спиной. Он не простит этого. Он не прощает. «Я не прощаю ударов», — сказал он однажды. Она не помнила когда, но помнила, как это прозвучало. Спокойно. Фактически. Как приговор. Что он сделает? Он не ударит ее. Он не тронет ее. Он просто заберет ребенка. У него есть связи, у него есть юристы, у него есть все. Он скажет, что она не справляется. Что у нее депрессия. Что она истеричка. Что она встречается с другими мужчинами. Свидетели найдутся. Доказательства — тоже. Он умеет это делать. Это его работа.