Рой медленно обошел стол и остановился напротив Дейва. Тот все еще пытался улыбаться, но улыбка уже выглядела как плохо пришитый ярлык.
— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал Рой. — Ты пришел сюда и решил, что нашел рычаг. Маленький, удобный, в Блумсбери. — Он чуть наклонил голову. — Как мило. Прямо трогательно.
Дейв открыл рот.
Рой поднял палец. Один. Этого хватило.
— Не надо. Я уже услышал достаточно. Ты сейчас сидишь и думаешь, что я испугаюсь. А я сижу и думаю, как же низко надо пасть, чтобы пытаться давить на человека через женщину, которую даже не имел смелости назвать по имени.
Он сделал шаг ближе. Голос остался ровным, почти дружелюбным.
— Ты не рычаг нашел, Дейв. Ты просто сунул руку в мясорубку и теперь удивляешься, почему пальцы хрустят.
Дейв побледнел. Рой продолжал так же спокойно:
— Передай своему хозяину: следующий раз, когда захочет поиграть в шантаж, пусть пришлет кого-нибудь с мозгами. А не ходячий намек на костюм. Потому что если я еще раз услышу, что кто-то рядом с ней дышит слишком громко… я найду не того, кто дышал. Я найду всех, кто это слышал.
Он выпрямился и поправил манжету.
— А теперь иди. И постарайся не обосраться по дороге. Мне будет неприятно объяснять уборщикам, почему на полу следы от твоего мужества.
Дейв встал так резко, что стул отлетел. Он вышел, почти не дыша, — мелкими, торопливыми шагами, как человек, который внезапно вспомнил, что у него есть очень важные дела в другой стране.
Когда дверь закрылась, Рой остался стоять посреди комнаты. Сжал челюсти так, что желвак проступил.
— Мелкие пидоры, — тихо, почти ласково сказал он в пустоту. Потом достал телефон и набрал Хейла.
— Дейв. Только что. Проследи, чтобы он доехал домой. И чтобы по дороге очень хорошо подумал о жизни.
— Понял, — ответил Хейл. — Артур спрашивал про тебя.
— Скажи ему, что я в норме.
— Он не поверит.
— Пусть не верит.
Рой убрал телефон. Подошел к окну. За стеклом шел дождь. Он смотрел на него и думал только об одном: если кто-то еще раз попробует использовать Виллу как инструмент — он не будет таким сдержанным.
Вечером того же дня Рой сидел в машине у ее дома. Не выходил. Просто сидел. Дождь стучал по крыше. Он смотрел на освещенные окна ее квартиры и думал.
Она сказала «хватит». Он уважал это слово.
Но внутри все кипело. Ярость. Желание. Боль. Он не умел с этим справляться. Он умел только решать проблемы. А она стала проблемой, которую нельзя было решить.
◊◊◊
На семнадцатый день Тоби попросил его подписать накладные по одному из маршрутов. Принес папку, положил на стол, стоял молча, пока Рой перелистывал страницы.
Рой подписал. Протянул папку обратно.
Тоби взял. Не ушел.
Рой поднял взгляд.
— Что.
— Ничего, — сказал Тоби.
— Тогда иди.
— Угу.
Тоби не ушел. Стоял. Смотрел в сторону. Потом сказал, без нажима, почти в воздух:
— Хлорофитум пересадил. Хорошо прижился.
Рой смотрел на него.
— Тоби.
— Да?
— У тебя есть смысл в этом разговоре?
— Нет, — честно сказал Тоби. — Просто ты сегодня третий раз смотришь в телефон и не звонишь.
Рой опустил взгляд на стол.
— Иди работать.
— Уже иду.
Тоби ушел. Рой посмотрел на телефон.
Убрал в ящик стола. Через минуту снова достал.
◊◊◊
На восемнадцатый день, это уже не было ни режимом, ни привычкой. Это стало давлением.
Он перестал спать нормально. Не из-за мыслей. Из-за того, что тело не выключалось. Он лежал в темноте и пытался вспомнить ее лицо так, будто это задача.
Но память начинала расплываться, как будто кто-то убирал детали.
Это пугало сильнее, чем злость.
Каждый раз, когда он закрывал глаза, происходило одно и то же: не воспоминание — фиксация. Ее голос. Короткий. Четкий.
«Я больше не хочу тебя».
Он начал ловить себя на том, что отвечает ей в пустоту. Не вслух — губами. Иногда — в машине. Иногда — в душе.
Однажды он поймал себя на том, что стоит в подвале, не начиная тренировку. Просто стоит. Перед штангой. Как перед чем-то, что больше не подчиняется.
И тогда он впервые сделал то, чего не делал никогда: он ударил по стойке рукой. Металл отозвался глухо. Боль пришла сразу. Он не убрал руку. Стоял так, пока боль не стала яснее мысли.
Потом начал тренировку. Без разминки. Без счета. Без пауз. До момента, когда тело перестало быть точным.
И только тогда остановился. Не потому что закончил. А потому что иначе сломалось бы уже не только внутри.