В тот же день Рой провел встречу с поставщиком из Роттердама. Рутина. Он делал такие встречи сотни раз — слушал, оценивал, давал добро или нет. Обычно на это уходило двадцать минут.
На этот раз — сорок пять. Потому что он дал добро на первой.
Хейл отозвал его в сторону уже в коридоре.
— Рой.
— Что.
— Ван дер Берг.
— Что с ним?
— Он изменил структуру платежей три месяца назад. Я проверил после встречи.
Рой остановился.
— Покажи.
Хейл достал телефон, открыл файл. Рой смотрел на цифры. Они были там — перед ним, очевидные, такие, которые он заметил бы в первые пять минут. В любой другой день. В любой другой встрече за последние восемь лет.
— Ты подписал, не глядя в финансовый лист, — тихо сказал Хейл. Без осуждения. Просто факт.
Рой убрал телефон Хейла обратно.
— Отмени.
— Уже.
— Хорошо.
Он пошел дальше по коридору. Хейл не двинулся.
— Рой.
— Что.
Хейл помолчал. Переставил зубочистку.
— Первый раз за восемь лет.
Рой не обернулся.
— Я знаю.
Артур заметил, что с ним что-то происходит, но не спрашивал. Только однажды, когда Рой третий раз за день переспросил одно и то же, Артур отложил бумаги и посмотрел на него.
— Рой. Ты где?
— Здесь.
— Нет. Ты физически здесь. А мыслями где-то еще. Уже три недели. Что случилось?
— Ничего.
Артур вздохнул, откинулся в кресле.
— Ладно. Не хочешь говорить — не надо. Но ты хреново выглядишь. И работаешь хреново. Я не давлю, но если тебе нужно время — возьми. Ты мне нужен в форме, а не вот такой.
Рой кивнул. Время ему не помогло бы. Ничего не помогало. Она сказала: «Я больше не хочу тебя». Он ответил: «Себе хоть не ври». И ушел. И с тех пор каждую ночь лежал в постели и думал: а что, если она не врала? Что, если она действительно решила, что с нее хватит? Что, если он перегнул? Он не знал. И не писал, потому что боялся получить ответ, который его убьет.
Артур задержал пристальный взгляд на Рое и добавил:
— Ужин с Паркером. Он хочет тебя видеть, ему нужны гарантии по южному маршруту. Ресторан в Мейфэре, восемь вечера.
— Хорошо.
— Рой.
— Что.
— Оденься нормально. Ты последние дни выглядишь как человек, которого зовут на войну, а не на переговоры.
Рой переоделся. Поехал.
В ресторане он окинул зал привычным взглядом, выходы, посетители, слепые зоны, и замер.
Он увидел ее спину. Ее волосы, собранные в низкий пучок. Острые плечи под тонкой тканью платья. Она шла в сторону коридора, не видя его.
Он пошел за ней.
Сам не понял как.
Просто пошел.
Глава 20
Ресторан в Мейфэре. Вилла ужинала с Кларой, та вытащила ее силой, сказав, что она превращается в затворницу. Вилла сидела, ковыряла салат, слушала болтовню Клары и мечтала оказаться дома. Встала, чтобы пойти в туалет, просто чтобы побыть одной несколько минут.
Дверь женской комнаты оказалась занята. Вилла вздохнула, прислонилась к стене, ждать не хотелось. Она уже развернулась, чтобы вернуться в зал, когда в коридор вошел он.
Их взгляды встретились. Мир замер. Напряжние между ними было осязаемым, как перед грозой. Никого вокруг. Только они.
Она смотрела на него.
Он смотрел на нее.
Воздух стал плотным. Она чувствовала это, как его присутствие сжимает легкие, как сердце бьется где-то в горле. Он чувствовал то же самое, как его тело узнает ее раньше, чем мозг успевает скомандовать.
Они стояли в полуметре друг от друга. Никто не двигался.
Секунда. Две. Пять.
Он схватил ее за руку. Резко. Она не сопротивлялась. Он открыл дверь подсобки, втолкнул ее внутрь. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Тусклая лампочка под потолком едва мерцала, выхватывая из мрака очертания коробок, старый стеллаж, ее пальцы, сжимающие его плечи.
Он прижал ее к стене. Холодная штукатурка через ткань платья. Это была война. Они выплескивали друг в друга всю злость, всю обиду, все эти три недели молчания. Она царапала его спину, он сжимал ее бедра до синяков. Его руки грубо, требовательно, задирали подол, рвали, не спрашивая. Она не возражала. Ее пальцы расстегивали его ремень, молнию, вслепую, на одной ярости.
— Ненавижу тебя, — прошептала она, ударяясь губами о его губы.
Он поцеловал в ответ, жестко, до крови, до прикушенной губы. Металлический вкус смешался с их дыханием.
— Я тебя тоже.
Слова гаснули. Оставался только ритм, сбитый, рваный, как пульс на пределе. Она царапала его спину, он вжимал ее в стену, чтобы не упасть.
За дверью, смех, звон бокалов, жизнь, которая не знала, что происходит здесь. Они не слышали.