Он не двинулся. Она наконец подняла голову и встретила его взгляд.
— Что? — повторила она резко.
— Почему ты так со мной?
— Как?
— Как будто я твой враг.
Она откинулась в кресле, скрестила руки на груди. В ее глазах плескалась та самая ледяная ярость.
— Потому что ты ведешь себя как человек, который считает, что имеет право решать за меня. Ты тогда, с той слежкой, все сделал сам. Ты даже не спросил, хочу ли я знать детали. Ты просто решил, что мне не нужно. А теперь ты приходишь сюда и снова решаешь, меню, охрану, каждый пункт. Ты не слышишь меня, Рой. Ты никогда меня не слышишь.
— Я слышу.
— Нет. Ты слушаешь ровно до того момента, пока мое мнение не расходится с твоим. А потом ты делаешь по-своему. Это не партнерство. Это диктат.
Он молчал. Она была права. И от этого было только больнее.
— Я не хотел.
— Неважно, что ты хотел. Важно, что ты делаешь. А делаешь ты то, что всегда, контролируешь. Меня. Ситуацию. Все.
Рой подошел к столу, уперся руками в столешницу, наклонился к ней.
— Я контролирую, потому что боюсь. Боюсь, что с тобой что-то случится. Боюсь, что я не смогу тебя защитить. Боюсь, что ты уйдешь. И я не знаю, что с этим делать. Я не умею по-другому.
Она смотрела на него. Ее лицо было бледным, глаза огромными. Он видел, как дрогнул ее подбородок.
— Я не хрустальная, Рой. Я не сломаюсь. Но я сломаюсь, если ты продолжишь решать за меня. Я не могу так. Я не буду.
— Я понял.
— Правда понял?
— Да.
Она долго смотрела на него. Потом медленно выдохнула.
— У меня для тебя новость. И я не знаю, как ты на нее отреагируешь. Но я больше не могу молчать.
Он выпрямился. Она встала из-за стола и подошла к нему — близко, лицом к лицу.
— Я беременна, Рой.
Тишина. Оглушительная, звенящая. Он смотрел на нее и не мог осознать. Слова зависли в воздухе, как будто не имели смысла. Беременна. Она беременна. От него.
— Срок, около десяти недель. Спираль сместилась. Так бывает. Я узнала три недели назад. Не говорила, потому что не знала, хочу ли, чтобы ты участвовал.
Он молчал. Смотрел на нее. Внутри у него что-то происходило, она видела это по тому, как потемнели его глаза, как напряглась челюсть. Но он не говорил ни слова.
— Ты можешь не участвовать. Это мое тело. Мое решение. Я справлюсь сама.
Он шагнул к ней. Она отступила — инстинктивно, на полшага, и уперлась спиной в край стола Флоренс. Он шагнул снова и навис над ней, упираясь руками в столешницу по обе стороны от нее. Она не отшатнулась, но дыхание сбилось.
— Ты три недели знала. И молчала.
— Да.
— Трахалась со мной в подсобке. И молчала.
— Да.
— Собиралась и дальше молчать?
Она встретила его взгляд. Упрямо. Зло.
— Не знаю. Возможно.
Он смотрел на нее. Челюсти сжаты так, что желваки проступили под кожей. Он был в ярости. Не на нее — на ситуацию. На то, что она лишила его выбора. На то, что он узнал последним. На то, что она собиралась справляться одна. Но теперь — еще и на другое.
— Ты только что стояла здесь, — сказал он, не двигаясь, все так же зажимая ее между собой и столом, — и объясняла мне, что я не имею права решать за тебя. Что я не слышу. Что это диктат. Ты говорила мне это в лицо, Вилла. Глядя в глаза. Зная, что три недели сама решала за меня — нужно ли мне знать, что у меня будет ребенок.
Она вспыхнула. Он попал в точку — и она это знала. Но признать это означало бы проиграть. А она не умела проигрывать.
— Это другое.
— Другое. — В этом слове не было вопроса. — Конечно, другое. Когда ты — другое. Когда я — диктат.
— Рой…
— Нет. — Он не двинулся с места. — Ты хочешь говорить про контроль — давай говорить. Я убрал слежку. Я устранил угрозу. Я не сказал тебе деталей, потому что не хотел пугать раньше времени. Это было неправильно, я это признал. Но я не скрывал от тебя три недели, что ты беременна.
Она не отступила. Подбородок поднялся — насколько это было возможно, когда он нависал над ней, зажимая ее у стола.
— Это мое тело. Моя беременность. Я имела право решать, когда говорить.
— Это мой ребенок! Мой. А ты три недели носила это и решала, достоин ли я знать. Пока мы ругались про устрицы и охрану. Пока ты говорила мне, что я тебя не слышу.
— Я не знала, хочу ли я, чтобы ты участвовал! — У нее тоже сорвалось. — После всего, что было между нами, я имела право взять время.
— Почему? — Он смотрел на нее. — Что я тебе сделал, Вилла? Конкретно. Что я такого сделал, что ты три недели не могла сказать мне простую вещь?
Она открыла рот. Закрыла.
— Я боялась, — сказала она наконец. Тихо. — Не тебя. Себя. Себя рядом с тобой.