Когда он возвращается из ванной, я инстинктивно напрягаюсь, готовясь к тому, что он уйдёт, не сказав ни слова, или того хуже, скажет что-нибудь мудацкое, типа «спасибо».
Вместо этого он колеблется. Кажется… он нервничает. Явно не из-за наготы, ведь, кажется, он только рад выставить всё напоказ (и позвольте сказать, голый Пол Лэнгдон просто «вау»).
И тогда меня осеняет. Он не знает, приглашён ли остаться. А сам слишком боится спросить.
Я приподнимаю уголок одеяла в безмолвном приглашении.
Он преодолевает расстояние до кровати в три шага, залезает под одеяло и притягивает меня к себе. Целует нежным и в то же время настойчивым поцелуем, прежде чем лечь на спину и убрать руку в сторону, создавая для меня уютный уголок. Я с радостью занимаю его.
Мне ещё предстоит разговор. А пока что я стараюсь разобраться в случившемся со мной. Стараюсь разобраться в парне, вытащившем наружу мою бесстыдную сторону.
Он тоже молчит, и на какой-то миг мне кажется, будто Пол уснул, но тогда он слегка поворачивает голову, прижавшись губами к моим волосам.
— У тебя, случайно, посторгазменные обнимашки получаются не лучше?
Я улыбаюсь ему в грудь:
— Не-а.
Он преувеличенно вздыхает.
— Когда-нибудь мне, наверное, придётся связать тебя.
— Серьёзно? — я произношу это застенчиво, подразнивая, но едва мои мысли смещаются в эту сторону, в голове тут же появляется полная, почти нестерпимо эротическая картинка, кода он нависает надо мной, пока я связана, и проходится языком по всему моему телу. А потом, возможно, когда я занимаюсь изучением, нависая над ним, пока он связан.
Пол заливается тихим смехом.
— Оливия Миддлтон, я верю, что под этой внешностью порядочной девочки ты прячешь отчасти порочную сущность.
— Только с тобой, — отвечаю я, радуясь, что он не видит моих пылающих щёк, когда я делаю это признание.
Несколько мгновений Пол сохраняет тишину, и, когда заговаривает, я чувствую его улыбку.
— Другого я и не ожидал.
Глава тридцатая
Пол
У меня дежа вю. В хорошем смысле, ведь моё утро начинается в одной постели с потрясающей женщиной.
Вот только этот раз в тысячу раз лучше прошлого. В этот раз она обнажена. В этот раз я провёл всю ночь, занимаясь с ней любовью. В этот раз она в моей постели не для того, чтобы отгонять кошмары, а потому что после того, как мы скрупулёзно запутали её простыни в третий раз, примерно около трёх ночи, она разрешила мне отнести её на кровать побольше — мою кровать.
Впрочем, дополнительное пространство никак не спасает меня от того, что она снова забирает всё пространство.
Я не могу справиться с глупой улыбкой, расплывающейся по моему лицу, когда я тянусь вниз и убираю с её щеки спутанную прядь. Сейчас она лежит на животе, одну руку вытянув в сторону, а другую подложив под подушку. Одеяло съехало по её телу, и хватило бы малейшего усилия, чтобы выставить её зад на прохладный утренний воздух.
Джентльмен поправил бы его. Джентльмен подоткнул бы ей одеяло под самый подбородок и оставил бы рядом записку о том, что кофе уже готово.
Но я не джентльмен.
Я легонько тяну за одеяло и шлёпаю её по ягодице. Довольно слабо, сохраняя игривость, но с достаточной силой, чтобы она распахнула глаза.
— Что за… ты серьёзно? — слабо вопрошает она, потянувшись вниз и натягивая на себя одеяло. Я снова стягиваю его назад.
— Надевай снаряжение, Златовласка.
Она ворчит и шлёпает меня по руке.
— Твоя очередная фантазия из учебного лагеря, милый?
Не могу ничего с собой сделать. Я слегка ухмыляюсь от того, как она назвала меня, пусть это и чертовски глупо.
— Пора выдвигаться на пробежку, — я вытягиваю руку и включаю свет.
Она перекатывается на спину, забрасывая руки за голову. Поза весьма интересная, учитывая её нагую грудь, но я отказываюсь отвлекаться.
Медаль мне за это.
— Ты в курсе, что последние две недели вёл себя, как задница? — произносит она, не глядя на меня. — Полностью игнорировал, закрывался от меня в каждой комнате, как невоспитанный шестилетка…
В меня врезается чувство вины. Очень даже заслуженной.
— Знаю, я…
Она задирает локоть и искоса смотрит на меня одним глазом.
— У меня ещё не всё. Я собиралась сказать, что единственный светлый лучик в твоём паршивом поведении, как раз и заключался в отсутствии этих дурацких пробежек ни свет ни заря.