Владыку было пушкой не прошибить, когда речь заходила о каких-то биологических видах. Если какие-то виды деревьев казались ему плохими, значит, извести их! Если какие-то виды кормов, которые мы даем животным, с его точки зрения, «ядовитые», значит, прекратить давать их! Таких-то и таких-то животных отослать на его личный остров — напрасно пытались мы втолковать шейху, что стоит макушка лета и транспортирование в такую жаркую погоду могло закончиться печально. Тех-то и тех-то животных, напротив, послать с его острова в зоопарк, да чтобы без задержки, — и это при том, что зоопарку негде разместить их. (В одном таком случае речь шла о десяти тысячах фазанов.) А что сделаешь, если в феодальном обществе слово владыки — закон и истина!
…Проблема с госпитализацией соколов в зоопарке обострилась до невозможности. Все больше птиц заполняли прохладные комнаты близ нашего офиса в зоопарке; два смотрителя по очереди давали им корм и воду, но все остальные хлопоты лежали на наших плечах. Чтобы впредь только истинный владелец мог забрать сокола после его выздоровления, мы придумали такую систему: всякий, кто привезет птицу в зоопарк, должен будет подписать расписку в присутствии администрации; мы записываем его имя и регистрационный номер машины. Только человек с тем же именем и на той же машине сможет забрать эту птицу. Идентификация пернатых пациентов путем кольцевания или бирок вызвала у бедуинов горячие возражения: это, мол, опасно и помешает их охотничьим способностям — таково было типичное объяснение.
Правда, и эта система мало помогала. Шейхи и бедуины-сокольничие держались мнения покойного Черчилля, что законы пишутся для руководства мудрецов и послушания дураков, и просто не соглашались принимать наши правила. Есть документ, нет документа — бедуины приезжали в наш офис в любое время дня и ночи, требуя птицу, а то и просто настаивая, чтобы мы показали ему всех больных соколов. Когда я или Крис были рядом, то непрошеных гостей часто можно было отвадить, притворяясь, что совершенно не знаешь язык, или спрятаться в аптеке, как только увидишь приближающийся свет фар. Я тщательно ухаживал за разросшимися вокруг нашего офиса густыми кустами, в которых были предусмотрительно прорублены «смотровые щели», так что, сидя за письменным столом, я мог просматривать трассу за километр до въездных ворот.
Кое-как мы научились улаживать дела с бедуинами, которые приезжали за своим соколом через много месяцев позже намеченного срока и обнаруживали, что птицу взял кто-то другой. Многие из них брали подписанный документ и, поскольку в этом племенном обществе каждый знал все о каждом, разбирались с обидчиком сами; другие просто требовали отдать им птицу, на которую покажут, — мол, эта принадлежит им, — и лучший вариант, если соглашались взять птицу, оставленную другим бедуином. Добавьте к этому морозильник, полный трупов птиц с этикетками, которые мы сохраняли на тот случай, если явится давно позабывший о них владелец, — и вы поймете, какой кавардак царил во всем этом деле.
Единственным, что доставляло мне во всем этом удовольствие, была хирургия: почти все случаи здесь были операции на ноге. Пока Филипп, наш ассистент-индиец, держал накрытую капюшоном птицу, я вводил ей в грудную клетку жидкий анестетик или давал газ галлотан через небольшую маску, надеваемую на голову. Пара минут — и птица лишалась сознания. Абсцессы ступней, вызываемые в основном стафилококком, который попадает в ногу главным образом потому, что пятке дают перерасти и нахвататься земли, — это опухоли размером с горошину, часто с толстыми, многослойными, как кожура лука, стенками. Она может занять большую часть ступни, где соединяются пальцы, и впоследствии покрыться язвами; в результате появляется хроническая боль, птице трудно садиться. Постоянная деформация ступни может привести к сухой гангрене одного или многих пальцев. Задача ветеринара — разрезать этот хрящеватый шар, не задев тонкие сухожилия, управляющие пяткой, равно как и нервов и кровеносных сосудов. Почти микрохирургия. Мои ассистенты, которые прожили в Аравии куда дольше моего, перевидали соколов с этой хворью куда больше, чем я, и имеют куда больший опыт в проведении этой уникальной операции.
Сперва я наносил скальпелем пару обычных разрезов, образующих вместе эллипс, который замыкал в себе пораженный участок. Путем тщательного разделения тканей я приближался к внешней стенке капсулы абсцесса. Иногда мне казалось, что я удаляю всю мягкую ткань ступни. Еще немного — и я останусь один на один с зияющей дырой, в глубине которой видны блестящие нити — сухожилия и связки, так необходимые ловчей птице. Вычистив и слегка присыпав порошком антибиотика рану, я принимался зашивать ее шелковыми нитями. Накладывая полоски марли и закрепляя их эластопластом, я завершал операцию, которая длилась обычно полчаса. После этого сокола заворачивали в одеяло, чтобы он не вздумал махать крыльями и опять покалечиться, помещали в картонную коробку и относили в тихий уголок нашего офиса, где могли наблюдать за ним, пока он полностью не придет в себя после наркоза.