И Мира седеет и проходят дни.
И мурлычет страна.
Немного коричневее
сегодня у золота странный оттенок
все прячут глаза и снимают браслеты
и крестики, цепочки, броши и серьги
сегодня у золота странный оттенок
немного коричневее
немного коричневее
чуть мягче и чуть теплее
немного коричневее
сегодня у золота странный оттенок
из банков вывозят постыдно тележки
зубные врачи ходят в противогазах
сегодня у золота странный оттенок
немного коричневее
немного коричневее
чуть мягче и чуть теплее
немного коричневее
Добрая весть
"The Medium is the Message"
(Marshall McLuhan)
“Oh yes, wait a minute Mister Postman”
(The Marvelettes)
Мы не задумывались прежде, может быть потому, что просто не было времени, чтобы задуматься. Мы просыпались там, где нас застала ночь, умывались в лесных ручьях, в гостиничных душевых, в озёрах и придорожных рвах. Мы надевали свои синие форменные фуражки и с толстыми сумками на ремне шли всяческим дорогам этого мира. Мы спешили доставить сообщения. Мы встречались на перекрёстках, на лестничных клетках, в рощах и пущах, в джунглях и среди степей. Мы молниеносно обменивались конвертами и посылками и тут же разбегались, не перекинувшись ни словом, ведь каждого из нас ждало ещё так много встреч. И мы отдавали письма и получали письма, и наши сумки всегда были полны.
Существуя в таком бешеном ритме, мы не успевали даже прочесть, как следует те послания, что были адресованы нам. Поначалу они были в конвертах, но со временем конверты истрепались и мы передавали друг другу письма без конвертов, вскрытые бандероли и замусоленные телеграммы.
Проснуться, открыть глаза, надеть фуражку. Вперёд, не задумываясь. Никого кроме себе подобных не встречая. И так год за годом. Век за веком. Жизнь за жизнью.
Мы всё больше старели. Письма теперь совсем растерялись и истлели, размокли под тропическими дождями, выцвели под солнцем пустынь. Мы не отчаивались – вместо писем набивали сумки шишками и веточками, галькой и мхом.
Потом не стало сумок.
Потом потерялись фуражки.
И тогда мы задумались. Некуда стало спешить. Негоже же без фуражки.
И каждый, встретив другого уже не бежал дальше. Мы шли вместе и разговаривали. И встречали других и были им рады. И они шли с нами и были нам рады.
Потому что мы самая хорошая весть друг для друга.
Докрасться
и вот вдруг цветками
раскрывается
смерть
когда я испуганная
крадусь вдоль стены
в одном из твоих
исполосованных страхами снов
а там полдень
в твоих снах всегда полдень -
несветлый
синий
косматый
и в шерсти его густой
я прячусь опять
и снова мне повезло
но когда-то
я сумею
докрасться
ты знаешь
Брежнев умер
Когда умер Брежнев, я потерял мячик. Я искал его по всей квартире и вдруг завыли сирены. Родители были на кухне. Я, наверное, расплакался от страха.
Мама тогда сказала:
– Не бойся, это Брежнев умер.
Надо отметить, что в те далёкие счастливые дни я не знал ни что такое Брежнев, ни как это – умер.
А мячик нашёлся в ванной.
Зараза
О, не приди, о, не приди, зараза!
Идти сюда – так медленно, беги! Лети.
И прибегай скорее и прилетай и будь.
Чтоб журавлям уже не надо было улетать.
Чтобы космос настал здесь, в некосмической комнате.
В некосмических розовых тапочках. Настал.
Чтобы каждый, кто соврал себе – не стал.
Чтобы соляных жён Лота фотографировали японские туристы,
Беги, зараза, зарази, зараза, беги.
Чтобы поскорее построить вавилонский Манхэттен,
Чтобы на игрушечном Альбораке прискакал добрый доктор Айболит,
Чтоб хиросимские журавлики птенцов оставили по всей земле,
Беги, зараза, зарази, лети.
И все бэтманы и люди-пауки и Чебурашка и Штирлиц –
Никто не победит тебя.
Нас счихнут в носовой платок вечности
Досадной нелепостью.
Беги, зараза, зарази, беги, зараза.
Асбестово
Если я не сгорю, если я не дерево, если я не мясо, если я – асбестовый гимнаст – вредный и канцерогенный, если я не сгорю и не расплавлюсь и не поджарюсь, то всё остальное вокруг меня сгорит, расплавится и поджарится.
На серой-серой планете, на сером-сером континенте, в сером-сером городе жил серый-серый человек.