– Ты говорил, мне нужно набрать определенное количество побед, – обратился Адолин к Релису. – Что я и делаю.
– Не с моим кузеном.
– Слишком поздно. Ты его слышал. Леди его слышали. Когда мы будем сражаться, Элит?
– Через семь дней, – ответил тот. – В чачел.
Семь дней – долгое ожидание для такого вызова. Значит, он хотел потренироваться, верно?
– А как насчет завтра?
Релис зарычал на Адолина, что вовсе не соответствовало подобающему поведению алети, и оттолкнул своего кузена подальше.
– Не пойму, почему ты так нетерпелив, Адолин. Разве тебе не требуется сосредоточиться на защите отца? Всегда грустно, когда солдат живет дольше, чем его рассудок. Он уже начал мочиться на публике?
«Спокойно», – сказал себе Адолин.
Релис пытался его спровоцировать, возможно, заставить наследника кронпринца сгоряча ударить его. Тогда можно было бы подать прошение королю относительно компенсации и обнуления всех договоров с домом Холин, включая соглашение с Элитом об участии в поединке. Но оскорбление зашло слишком далеко. Его спутники тихо ахнули, отшатнувшись от такой нехарактерной для алети резкости.
Адолин не поддался на отчаянную провокацию. Он получил то, что хотел. Он не определился, как быть с убийцей, но вот это – то, что он делал – было способом помочь. Элит не занимал высоких позиций, но служил Рутару, который действовал, чем дальше, тем больше, как правая рука Садеаса. Победа над Элитом приблизила бы Адолина еще на один шаг к реальной цели. Поединку с самим Садеасом.
Он повернулся, чтобы уйти, но резко остановился. Кто-то стоял за его спиной: мужчина плотного телосложения с округлым лицом и черными вьющимися волосами. Лицо человека покрылось румянцем, нос был слишком красным, на щеках виднелись тонкие вены. У мужчины были руки солдата, несмотря на его легкомысленный наряд, который оказался, как неохотно признал Адолин, довольно модным. Темные широкие брюки, обшитые темно-зеленым шелком, короткий расстегнутый сюртук поверх строго подобранной рубашки. Платок вокруг шеи. Торол Садеас, кронпринц, Носитель Осколков и тот самый мужчина, о котором думал Адолин, – единственная личность, которую он ненавидел больше всего на свете.
– Еще одна дуэль, молодой Адолин, – сказал Садеас, сделав небольшой глоток вина. – Ты действительно полон решимости опозориться на арене. Мне до сих пор кажется странным, что твой отец отказался от запрета на дуэли – по правде говоря, я думал, что это для него дело чести.
Адолин оттолкнул Садеаса, не доверяя себе произнести хотя бы единственное слово этому угрю в человеческом облике. Один его вид воскресил воспоминания о захватившей Адолина абсолютной панике, когда он наблюдал, как Садеас отступает с поля битвы, оставляя их с отцом в окружении один на один с врагом.
Хавар, Перетом, Иламар – хорошие солдаты и хорошие друзья – погибли в тот день. Они и еще шесть тысяч.
Пока Адолин шел мимо, Садеас схватил его за плечо.
– Думай, что хочешь, сынок, – прошептал он, – но то, что я сделал, было проявлением доброты к твоему отцу. Острие меча для старого союзника.
– Пустите. Немедленно.
– Если ты с возрастом лишишься рассудка, молись Всемогущему, чтобы нашлись люди, подобные мне, готовые подарить достойную смерть. Люди, которым не все равно и кто не станет насмехаться, а просто подержит меч, чтобы ты мог на него упасть.
– Я возьму вас за горло, Садеас, – прошипел Адолин. – И буду сжимать и сжимать. А затем я воткну кинжал в ваши кишки и буду его проворачивать. Быстрая смерть слишком хороша для вас.
– Тс-с… – произнес Садеас, улыбнувшись. – Осторожнее. Комната полна людей. Что, если кто-нибудь услышит, как ты угрожаешь кронпринцу?
Обычное поведение алети. Можно было бросить союзника на поле боя, и каждый об этом знал, но оскорбить человека в лицо – нет, так поступать нельзя. Гарантировано неодобрение общества. Рука Налана! Отец был прав насчет их всех.
Адолин развернулся и одним быстрым движением освободился из хватки Садеаса. Затем инстинктивно сжал пальцы и шагнул, готовясь как следует двинуть кулаком по его улыбающейся самодовольной роже. Рука, опустившаяся на плечо Адолина, заставила его остановиться.
– Не думаю, что подобное поведение разумно, светлорд Адолин, – произнес мягкий, но строгий голос. Он напомнил Адолину голос отца, хотя тембр был другим. Принц взглянул на Амарама, который шагнул и встал рядом с ним.
Высокий, с лицом, словно высеченным из камня, светлорд Меридас Амарам был единственным светлоглазым мужчиной в комнате, кто носил подобающую форму. Как бы сильно самому Адолину не хотелось надеть что-то более модное, он пришел к пониманию важности униформы как символа.