«Не этого ли ты хотел? – подумал Садеас. – Пробудить его снова?»
Нет. Более глубокая правда заключалась в том, что Садеас не желал возрождения Далинара. Он хотел убрать старого друга с дороги, и дело обстояло именно так на протяжении уже многих месяцев, неважно, в чем он себя убеждал.
Через некоторое время открылась дверь кабинета и внутрь проскользнула Иалай. Увидев, что муж погружен в размышления, она остановилась у входа.
– Подними всех своих информаторов, – сказал Садеас, глядя в потолок. – Каждого шпиона, каждый источник, которым располагаешь. Найди мне что-нибудь, Иалай. Что-нибудь, что причинит ему боль.
Она кивнула.
– А затем, – продолжил Садеас, – наступит время использовать тех наемных убийц, что ты внедрила ранее.
Он должен устроить все так, чтобы Далинар почувствовал себя в отчаянии, раненым и чтобы другие увидели его сломленным и опустошенным.
И тогда он покончит с ним.
Некоторое время спустя за Каладином пришли солдаты. Незнакомые ему солдаты. Они вели себя уважительно, пока отвязывали его от стула, но не сняли цепи, сковывающие кисти и ступни. Один из них вскинул кулак в знак уважения, как бы говоря: «Будь сильным».
Каладин опустил голову и двинулся за конвоирами, которые повели его через лагерь под внимательными взглядами других солдат, писцов и прочих любопытных. Краем глаза он заметил в толпе униформу Четвертого моста.
Они пришли к лагерной тюрьме, где проводили время солдаты, вздумавшие подраться или оскорбить других. Это была маленькая постройка с толстыми стенами, практически без окон.
Каладина поместили в камеру с каменными стенами и дверью со стальными прутьями, расположенную в изолированной секции тюрьмы.
Он присел на каменную скамейку и стал ждать, пока Сил наконец не влетела в камеру.
– Вот что бывает, – сказал Каладин, посмотрев на нее, – когда доверяешься светлоглазым. Больше никогда, Сил.
– Каладин...
Он закрыл глаза, отвернулся и устроился поудобнее на холодной каменной скамейке.
Он снова оказался в клетке.
Интерлюдия 9. Лифт
Лифт еще никогда не доводилось воровать во дворце. Все-таки подобные поступки не безопасны. И дело даже не в том, что могут схватить. Ограбишь этот, голод его подери, дворец, и куда потом?
Она забралась на внешнюю стену и взглянула на просторы дворцового парка. Все внутри: деревья, камни, строения – причудливо отражало звездный свет. Посреди парка возвышалось, будто пузырь в пруду, округлое, похожее на луковицу здание. Хотя что уж, все строения здесь имели такую же форму, некоторые из них венчал возвышающийся бугорок-выступ. Да тут нигде, голод подери, не было ни одной ровной линии! Кривые да изгибы, изгибы да кривые…
За Лифт уже влезали ее сообщники, им тоже хотелось посмотреть на дворцовый парк. Какие же они все неуклюжие, пыхтящие, шумные! Шестеро. Они не в состоянии взобраться даже на стену, а еще считаются прекрасными воришками.
– Бронзовый дворец, – выдохнул Хуквин.
– Бронзовый? Это что же, здесь все из бронзы? – спросила Лифт. Она сидела на стене, свесив одну ногу вниз. – Как будто уйма грудей.
Парни изумленно переглянулись. Все они были азианами, с темной кожей и такими же темными волосами. Лифт же принадлежала к народу реши, который жил на северных островах. Об этом ей рассказывала мать, сама Лифт там никогда не бывала.
– Чего? – спросил Хуквин.
– Грудей! – Лифт указала на здания. – Ну, гляди, словно женщина лежит на спине. Вот те выступающие штучки – соски. Малый, который тут все строил, наверное, о-о-очень долго был без женщины.
Хуквин повернулся к одному из своих дружков. По веревкам они спустились на землю, чтобы шепотом обсудить дальнейшие действия.
– Все, как мне и говорили, в этой части парка никого нет, – сказал Хуквин.
Он ими командовал. У него был очень длинный нос, такой, будто в детстве его кто-то крепко схватил и сильно-сильно оттянул. Лифт удивлялась, как он умудряется не задевать им людей, когда вертит головой.
– Все внимание сейчас на выборах Высокочтимого акасикса, – заметил Максин. – У нас действительно хороший шанс провернуть дельце – грабануть Бронзовый дворец прям перед носом достопочтенного собрания визирей.
– А нас... того... не повяжут? – спросил племянник Хуквина, юноша, переходный возраст которого оказался к нему безжалостен: не к коже лица, как ни странно, а к голосу и длинным тощим ногам.