Руби отложила письма и подошла к окну. В тумане ей померещилось человеческое лицо. Это не мог быть кто-то из колонистов или приехавших беловодцев, ни у кого из них не было таких тонких черт, такой аккуратной бородки – и всё же этот образ был ей знаком. Бледное, выступающее из молочной пелены, лицо окружали тёмные развевающиеся волосы - они клубились подобно дыму, серели на концах и растворялись тумане. Она погасила свечу и вышла наружу: весь Форпост тонул в тумане, на метр вперёд не было видно ничего, только смутное тёмное пятно мороком манило её за собой. Руби побрела за ним. Пятно направилось в лес, Руби – тоже.
– Эй! Жди меня! Кто ты!? – кричала она время от времени. Собственный голос Руби не узнавала - настолько глухо он звучал. Пятно то приобретало мужской силуэт, то расползалось, то мелькало между призрачных деревьев, то терялось из виду. В конце концов оно полностью исчезло, и Руби поняла, что заблудилась.
Споткнувшись обо что-то, Руби растянулась на траве. Оттуда, снизу, она видела, как туман висит в пальце над землёй, видела разбросанную кустом клюкву, но вставать и куда-то идти, собирать пролятую ягоду, у неё не было ни сил, ни желания; она поняла, что заболевает.
5/6/7/8
5.
Ксчастью для Руби в том проклятом тумане её нашла Кириль, одна из её соседок. Она притащила Руби к себе, напоила чаем, убедила поговорить о наболевшем.
Туман, колдовской он был или нет, на следующее утро рассеялся так же, как исчезают тучи после дождя. Вместе с туманом прошла и хандра Руби, она смогла взять себя в руки, написать письма родне и даже успела вручить их уезжающей «инспекции». Светило солнце и всё было прекрасно, особенно если не думать о том лице из тумана – потому что чем больше Руби думала о нём, тем сильнее в ней крепла уверенность в том, кто это был; крепли и её сомнения в своём здравомыслии.
И всё же Руби храбро отгоняла от себя дурные мысли. В лес она всё ещё боялась ходить, но зато старалась быть любезной с поселенцами и помогать окружающим по мере возможностей.
Целый день после отъезда беловодцев в Форпосте стояла ленивая тишина глухой провинции, но наследующее утро снова поднялась суматоха. Старый конструкт монотонно долбил стену, крестьяне шумно спорили о том можно ли его «молотом ухмодокать» или же он «так грохотнёт, что костей не соберём потомоча». Как обычно, Руби старалась держаться подальше от подобных споров.
К вечеру третьего дня конструкт заметно расшатал часть стены, отдельные колья и вовсе выпали, и валялись на земле, а «морда» конструкта стала мелькать в брешах частокола. Эти дыры всё чаще и чаще привлекали внимание Руби, заставляя её останавливаться возле забора и чесать затылок, лохматя короткие волосы. А всё дело в том, что у Руби было то, что могло исправить ситуацию если не с магомеханизмом, то хотя бы с забором.
Руби плотно закрыла дверь в своё жилище и, порывшись в сундучке, извлекла из него узкую шкатулку, украшенную узорами. Из шкатулки в свою очередь она достала серебряный жезл длиной в треть метра, весь в дварфийских рунах, – артефакт, способный починить почти всё. Кроме вещей, сильно повреждённых огнём, слишком больших, слишком сложных и вообще любых, если им пользоваться слишком часто, слишком редко или недостаточно аккуратно. Руби согрела в своих руках холодный металл, убедилась, что на Форпост опустились густые сумерки и выбралась во двор. Использовать жезл при всех ей не хотелось – вещь-таки ценная, мало ли кто позарится на неё. Стражники, приставленные к дыре, широко зевали под шум конструкта, а больше, вроде бы, никого и не было. На всякий случай, Руби подождала, пока не раздался храп стражников (таких же крестьян, как большинство поселенцев, привыкших рано ложиться и рано вставать).