Частенько у дворовых ворот появлялся взрослый дядька с пустым мешком через плечо. Он закладывал в рот два пальца — раздавался пронзительный свист. Валет стрелой кидался со двора, исчезал вместе с дядькой.
Пацаны поговаривали, что Валет, подсаженный своим хозяином, проникает через форточку в чужие квартиры…
Однажды воскресным вечером он притащился во двор в прилипшей к спине окровавленной рубахе. Лицо и плечи его тоже были изрезаны стеклом.
Не добредя до входа в свой подвал, он повалился у сарая. Мой мучитель подыхал.
Я кинулся в дом за мамой.
Мама спасла Валета. Вытащила осколки стёкол, обмыла раны, засыпала их стрептоцидом, вызвала «скорую», отправила в больницу.
…Он куда‑то исчез перед самой войной. Чувство потери до сих пор терзает меня.
ВАРИАНТ.
Если при письме какое‑то слово показалось неточным, не трать времени на сомнения. Сразу ищи другой вариант.
Когда мне приходилось останавливаться на развилке двух дорог, и я не знал, по какой из них пойти, решительно поворачивался к ним спиной, прокладывал свой путь по бездорожью. В литературе этот вариант — царский.
ВДОХНОВЕНИЕ.
Ты попросила у меня чистый лист бумаги и убежала с ним в свою комнату.
Довольно долго тебя, моей первоклашки, не было слышно. Несколько обеспокоенный, я зашёл к тебе.
Ты сидела с авторучкой за своим письменным столом. Бессмысленно, как мне показалось, усеивала поверхность листа многочисленными синими точками. Рядом лежала раскрытая коробка с фломастерами.
— Папа, пожалуйста, подожди. Не мешай.
Я вышел. Часа через два передо мной возникла протянутая тобой картинка. Бросилась в глаза её необычайность, непохожесть на все твои предыдущие рисунки. Почему‑то вспомнил о ярком творчестве художника Миро. Репродукций его картин ты никогда не видела.
…Из прихотливого соединения цветными фломастерами синих точек словно созвездия в небе возникли жираф, мышка, ёжик, бабочка, птица, лошадка. Угловатые фигурки были отчётливы и одновременно зыбки, как знаки Зодиака. Самое удивительное, картинка представляла собой законченное цветовое целое.
— Доча моя, доча, доча–балабоча, — растроганно сказал я, обнимая тебя и целуя в макушку. — Долго трудилась. И вышло замечательно!
— Как это долго? Нарисовала за одну минуту!
Не заметила пролетевшего времени — верный признак вдохновения.
ВЕК.
Как‑то слышал по радио опрос, — "В каком веке вы бы хотели жить?" Отвечающие изгилялись, как могли. Кто хотел бы жить в галантном восемнадцатом веке, кто — в девятнадцатом, чтобы нанести визит Пушкину.
Я же счастлив тем, что большую часть жизни прожил в своём ужасном XX веке, был свидетелем и порой участником грандиозных катаклизмов. Благодарен судьбе за то, что остался жив и даже с тобой и мамой очутился в теперешнем двадцать первом.
Но это уже не мой — твой век.
Начался он, конечно, не в 2000, а в сентябре 2001 года с того момента, когда мы, включив телевизор, вместе с тобой и миллионами людей бессильно смотрели на экран и видели, как неотвратимо приближается второй самолёт–убийца к башням–небоскрёбам Торгового центра Нью–Йорка.
Розовые надежды населения земного шара на то, что в новом веке, новом тысячелетии повсюду наступят мир и благодать, рушились вместе с башнями–близнецами, тысячами гибнущих жизней.
Впоследствии один из пожарных рассказывал, что увидел на ступеньках разрушенной лестницы стоящую там изящную женскую туфельку, полную крови…
С тех пор эта хрупкая туфелька стоит в моих глазах.
При всём том, девочка моя, тебе суждено взрослеть, существовать именно в этом веке. Видит Бог, как я тревожусь за тебя. И все‑таки завидую. Как мальчишка, которого не возьмут с собой в захватывающее Приключение.
ВЕРА.
Для меня слова «вера в Бога» кощунственно неточны. Я не просто верю. Я знаю.
ВЕСНА.
О ней начинаю мечтать загодя, чуть ли не в ноябре. Чем дольше идут мои годы, тем чаще подумываю: доживу хотя бы до марта или нет?