Таня перекрестилась и довольно злобно отреагировала: — Тут все они такие. Нехристи! Никому верить нельзя, не на кого положиться!
— Таня, простите, вы замужем? — как бы невзначай спросил отец Александр.
— Нет. Но у меня ребёнок от нелюбимого человека. Мальчик. У него церебральный паралич.
После обеда она повела нас в крепость–музей, где ещё возвышался жалкий дворец эмира бухарского.
Там она первым делом показала нам зиндан — яму–тюрьму, накрытую дощатым настилом. Сверху когда‑то былаконюшня. Испражнения лошадей просачивались сквозь щели на головы узников… В полутьме ямы можно было разглядеть манекены арестантов в рваных халатах.
Потом Таня повела нас через дворцовый двор поглядеть на гарем эмира. Во дворе стоял привязанный к столбу печальный верблюд. Возле него хищно дежурил фотограф.
Как мне показалось, отец Александр был не прочь увековечиться с верблюдом, заиметь столь экзотическое фото, но поскольку я решительно отказался фотографироваться, он пошёл вместе со мной и Таней во дворец.
Внутренней лестницей мы взобрались наверх и вышли на балкон, откуда стал виден внутренний дворик, обрамлённый трёхэтажным извилистым зданием со множеством балкончиков.
— Гарем! — с отвращением указала Таня. — Заведовала гаремом мать эмира. Отсюда она с сыном выбирала одну из выходящих на балкончики жён.
— Сколько же их было? — спросил я.
— Несколько сотен. Представляете, какое количество детей… — Думаю, у библейского царя Соломона было ещё больше, — улыбнулся отец Александр, — Тогда это считалось престижным, в порядке вещей.
Вдруг он взглянул на Таню, спросил:
— Как зовут вашего мальчика?
— Миша, — оторопела она.
— Таня, давайте помолимся за Мишу и за вас! Для начала знаете «Отче наш»?
— А вы кто? — испугалась Таня.
— Священник.
…Мы стояли на балконе в одном из центров мусульманского мира, повторяли вслед за отцом Александром: «Отче наш, Который на небесах, да святится имя Твое…»
ГЕОГРАФИЯ.
При произнесении этого слова у одних в мозгу возникает пёстрая карта, у других — глобус.
А я вижу каравеллу с тугими от ветра парусами.
Как скучно, что все на земле уже открыто! Если где ещё и увидишь туземцев, они будут в джинсах и майках с надписью «кока–кола».
Земные расстояния съедены сверхзвуковыми самолётами, экспрессами железных дорог, скоростными автотрассами.
Притворяться первопроходцами, зная по открыткам и документальным фильмам, куда придёшь и что увидишь, — дурное занятие. Мир докатился до единого знаменателя глобализации. И там, куда ты пришёл, натерев мозоли и отдуваясь, можно увидеть то же самое, что видел дома.
Короче говоря, географии — каюк. Земля изучена, придуман Север — Юг.
Но ещё существует другая география. Терраинкогнита — белая карта человеческой души.
ГИТАРА.
Испанская гитара в тяжёлом футляре лежит высоко на шкафу.
Давно Марина не играла на ней.
Помнишь, как нам с тобой нравилось, когда она доставала её из футляра, садилась в кресло, перебирала струны и сначала тихо, потом погромче начинала петь песенки, и ты ей подпевала. А я — никогда. Потому что у меня нет музыкального слуха. И ещё потому, что с детства петь прилюдно мне почему‑то всегда стыдно.
…Солнечное утро в итальянском городе Барлетта. Дон Донато вдруг останавливает автомобиль, в котором мы едем мимо обсаженного пальмами парка. Входит в какой‑то магазин. Вскоре появляется оттуда с этой самой гитарой и вручает её Марине.
Он был счастлив, как ребёнок, делая этот дорогой подарок.
Теперь маму Марину, что называется, заела жизнь. Трудно ходить на работу, растить тебя, помогать мне.
Тебе уже восьмой год, и когда ты плещешься в ванной, я замечаю, что твоё тельце всё больше становится похожим на гитару…
ГНЕЗДО.
Майским утром 1990 года я вышел с лейкой в лоджию полить висящие на её стене орхидеи.
Этим растениям не требуется земля. Они произрастают в смеси измельчённой сосновой коры и мха сфагнума.
Неделю я не поливал их.
Сперва не заметил ничего необычного. Начал поливать разросшийся куст дендробиума нобиле, как вдруг увидел — на висящей повыше бамбуковой корзиночке с катлеей появилось что‑то лишнее. Я привстал на цыпочки. Это было изящно сплетённое из надёрганного в соседних корзиночках мха округлое гнездо. И в нём лежало пять голубовато–белых яичек!