Солнце только вставало. Дул холодный ветер.
Примерно через час перед нами возник проломанный глинобитный забор, за которым виднелись полуразрушенные постройки. Это была заброшенная чуть ли не с довоенных времён погранзастава.
— Осторожно. Здесь много змей, — предупредил приятель. Длинное помещение без крыши, куда мы вошли, наверняка
было когда‑то казармой: рядами стояли железные остовы кроватей. Деревянный проломанный пол, заметённый песком пустыни, хранил следы ползучих тварей. У подоконника настежь раскрытого окна с покосившейся рамой валялась оплетённая паутиной винтовка без затвора.
— Брось! Не трогай её! — крикнул приятель.
Он одну за другой вынул из рюкзака свои баночки и принялся с помощью длинного пинцета ловить скорпионов.
Здесь их почему‑то было полно. Раз в год он добирался сюда на опасную охоту, чтобы потом в городской лаборатории «доить» этих похожих на раков насекомых, получать ценнейший для медиков яд.
Потом мы перешли по бывшему двору к бывшей столовой с кухней. Первое, что я увидел, был лежащий на столе человеческий череп с дыркой в области виска.
— Это я его сюда занёс, — сказал приятель.
Он приподнял череп, потряс им, и оттуда через дыру и глазницы выпало на стол несколько скорпионов с угрожающе задранными хвостами.
— В дуле той винтовки тоже был экземпляр, правда, только один, — сказал он, ловко упрятывая каждого скорпиона в отдельную баночку и плотно завинчивая крышки.
— Что же его не захоронили, этого человека? — спросил я, глядя на череп.
— Захоронили. Ветрами из песка выдуло, — отозвался приятель. — Говорят, их было двенадцать, этих пограничников. Через границу прорвалась сотенная банда басмачей. Всех постреляли, порубили.
…Ни одной змеи я не заметил. Но и скорпионов с меня было достаточно. Хотелось поскорее покинуть мёртвую заставу.
Когда она осталась за спиной, я увидел на горизонте караван верблюдов — длинный, как вечность. Должно быть вспугнутый ими, взмывал в ярко–синее небо орёл. Для которого нет никаких границ.
ГУСИ.
В подмосковном посёлке Пушкино есть умирающая речка Серебрянка.
В сумерках под холодным октябрьским дождём я одиноко шёл мимо деревянных домиков, уже дымивших печными трубами, мимо речки. Шел к железнодорожной станции. В стылом воздухе стояло предчувствие снега, долгой российской зимы. — Теги! Теги! Теги! — послышалось издалека, с другого берега.
И я увидел девочку с хворостиной. Простоволосая, в летнем сарафане, она бежала к маленькой заводи, где среди увядшей водной растительности и мусора теснилась стайка гусей. — Теги! Теги! — девочка понуждала их выйти из воды и отправиться с ней домой.
Я почему‑то не мог двинуться дальше. Стоял и смотрел, как девочка и гуси скрываются в темноте. Дождь припустил. В окнах домишек сиротливо слезились огни.
Д
ДАО.
Невидимое, оно везде и нигде. Оно есть, и его одновременно нет. Без него ничто не существует.
Ты спросишь: «Как это может быть?»
Подрастешь, прочти книжечку великого китайского мудреца Лао Цзы. Он жил несколько тысячелетий назад.
Говорят, однажды Лао Дзы ушёл в далёкие горы, и больше его никто никогда не встречал.
А я недавно увидел его во сне.
Он постоянно размышлял о Том, Кто все создал и вечно существует вне времени и пространства…
Если присмотреться к произведениям древней китайской живописи, там это Дао очень чувствуется. Невидимое присутствие Бога.
ДВОЕ.
Венчаясь с твоей будущей мамой Мариной, я и предположить не мог, что довольно скоро, особенно после твоего рождения, мы оба до последней клеточки тела станем живой иллюстрацией библейской тайны: «Муж и жена — одна плоть».
Как ты знаешь, мы с Мариной очень разные — внешне, внутренне. Бывают конфликты, доходящие чуть не до рукопашной. Особенно по поводу твоего воспитания.
Да, мы с Мариной очень разные. Но эта разница подобна орлу и решке одной и той же монеты!
ДВОР.
Валет, вздымая пыль, гонял с пацанвой мяч посреди двора и каждый раз, приближаясь ко мне, стоящему в воротах, обозначенных двумя кирпичами, напоминал: «Эй, вратарь! Готовься к бою. Часовым ты поставлен у ворот…»
Я был счастлив! Впервые меня допустили участвовать в этой волшебной игре. Правда, только потому, что больше никого не нашлось поставить в ворота. Мне было семь лет. Над двором стояло солнце 1937 года.