До войны бывали настолько окаянные зимы, что я своими глазами видел упавших на землю замёрзших воробышков. Одного из них отогрел в ладонях.
Школьником я раздобыл учебник астрономии для старших классов. Пытался разобраться во взаимоотношении Солнца и Земли. И даже что‑то такое изобретал, чтобы установить круглогодичное, равномерное освещение всей поверхности нашей планеты солнечными лучами.
Став взрослым, я поневоле смирился. Но и климат отчётливо потеплел. Подозреваю, что в этом отчасти сказались и усилия таких же, как я, детишек.
КНИГА.
Эта книга движется от одной буквы алфавита к другой, от слова к слову.
Чем дольше я пишу, тем чаще замечаю: пёстрое многообразие моих историй вступает между собой в таинственное взаимодействие‑то в отдалённое, косвенное, то в близкое, прямое.
Дело не только в том, что книгу пишет один и тот же человек. Истории сами собой умножаются на неизвестный мне множитель.
Этот феномен не входил в мой скромный замысел, и я диву даюсь, глядя на то, как оно все теперь получается.
В данный момент я нахожусь примерно посередине пути и сам с интересом наблюдаю, в какой узор складывается этот кажущийся хаотичным калейдоскоп жизни.
КОСМОС.
Сумасшедший наворот галактик в черноте космоса с адом горящих солнц, взрывающимися звёздами, столкновениями метеоритов… Этот запредельный гул, вероятно, могильно безмолвен для человеческого уха.
Впервые покидая пределы нашей Солнечной системы, разглядев напоследок убывающую точку Земли, космонавты, заключённые в межзвёздной космической капсуле, наверняка не раз содрогнутся, пожалеют в душе о том, что решились…
Эфемерная ниточка радиосвязи с Землей — вот и всё, что до поры будет поддерживать летящих в неизвестность среди ледяной немоты космической ночи.
Зачем существует леденящая душу бесконечность? Зачем под немую «музыку сфер» кружатся в ней по своим орбитам угрюмые звёздные гиганты?
…А затем, чтобы несоизмеримый с этой мощью микроскопический человек познавал Неизвестное силой своего божественного разума. Который в конечном итоге безбрежнее бесконечного космоса.
КОСТЕР.
Зарядивший перед рассветом дождь моросил над островком, над белесой поверхностью озера, над обступившей его лесной глухоманью.
Я весь измок под единственной на острове сосенкой. У меня не было ни палатки, ни плаща. Предыдущие дни моих одиноких странствий были напоены солнцем. И я легкомысленно подбил единственного встреченного обитателя брошенной карельской деревни — хмурого старика‑за бутылку водки перевезти меня с удочками на своём челноке к этому клочку суши среди озёрных вод.
Мы уговорились, что он вернётся за мной через сутки к трём часам дня.
— А колбаски к водке у тебя не найдётся? — спросил он, перед тем как отплыть.
Я без разговоров вынул из рюкзака и протянул ему початую палку сухой колбасы.
В рюкзаке оставался зачерствелый хлеб, банка тушёнки, кусковой сахар, соль, не считая жестяной кружки, котелка и банки с земляными червями для наживки.
Я был уверен, что вечерней зорькой и утром вполне обеспечу себя рыбой. Хватит и на уху, и на то, чтобы запечь рыбу на углях.
Ничто не предвещало ненастья. Вечер выдался тихим, тёплым. Мне удалось выловить на живца двух щучек и одного судака. Большего и не нужно было. Я почистил и выпотрошил улов, обмыл в прибрежной воде и припрятал до утра под слоем свежей травы.
Потом насобирал сухих веточек, кусочков коры и уже в сумерках разжёг свой одинокий костёр. Поужинал тушёнкой с хлебом, вскипятил чаю в железной кружке.
Странствия мои подходили к концу. Я рассчитывал через день–другой добраться до ближайшей железнодорожной станции, чтобы сесть в поезд и вернуться в Москву, где меня не ждало ничего хорошего.
Я затоптал костёр, лёг у корней сосенки на сухой бугорок, подложив под голову рюкзак. Долго не мог заснуть.
А под утро проснулся оттого, что заморосил дождь.
И вот теперь я сидел в промокшей ковбойке под сосенкой и пытался снова развести костёр.
Жалкое топливо — щепочки, веточки с хвоей — всё стало мокрым. Спички гасли одна за другой. Как назло, задул ветер — холодный, резкий.
Было лишь начало седьмого утра. До трёх оставалось около девяти часов. Да и то не было уверенности, что мой перевозчик прибудет вовремя, если вообще прибудет. Начало познабливать. В отсыревшем коробке трепыхалась последняя спичка. Я уже понимал, что костра не разжечь, но зачем‑то берег эту спичку как последнюю надежду. Неизвестно на что.