Изобрели собственный омерзительный словарь. Девушек называли «чувиха», себя — «чуваками». Весь остальной народ — «плебс».
Те, кто не спился, не умер, теперь заделались бизнесменами и политиками.
СТОГ.
Старик, стоя на протезе, косил сено на низком, луговом берегу реки.
Я видел его утром, когда подплывал на лодке к омуту под склонившейся ивой. Кроме того, что здесь было очень красиво, это место оказалось удачным для рыбалки.
Иногда до меня доносились вжикаюгцие, ритмические звуки–старик точил косу.
К вечеру я отвязал лодку от ивы и погреб к деревне искать ночлега. Она раскинулась у опушки леса на другом, высоком берегу.
— Эй, парень! — донеслось до меня с луга, — Внук ухлестал на моторке в Рязань за продуктами. Перевез меня, а обратно как? Жди невесть сколько. И сенцо нужно бы переправить.
В несколько рейсов мы перевезли сено, из которого старик соорудил возле забора своей избы большой стог.
Потом он зазвал меня в избу, где его хозяйка изжарила пойманную мною рыбу, выставила на стол графинчик водки. Вскоре к нам присоединился вернувшийся из Рязани взрослый внук. И мы славно отужинали.
— Ты где задержался? — спросил старик.
— На танцах, — почему‑то мрачно ответил тот.
Старик покосился на него, но не стал ни о чём расспрашивать. И обратился ко мне:
— Ночуй здесь. Раны старые ломит — к дождю.
— Воевали?
Пока он рассказывал о том, как был лётчиком, летал на бомбардировщике, был, в конце концов, сбит и единственный из всего экипажа спасся благодаря парашюту, я успел углядеть на старой, висящей рядом с иконой фотографии его, молодого, в форме лейтенанта со звездой Героя Советского Союза.
— Оставайся. В горнице постелем, — снова предложил он.
— А знаете что? Можно переночевать в стогу?
Старик помог мне сделать глубокую нишу в боку стога, и я оказался среди колющей душистой полутьмы.
Ночью зарядил дождик. Я проснулся. Струи дождя бормотали, перебивали сами себя. Вода скатывалась поверху, почти не просачиваясь внутрь.
Еще сильнее запахло свежескошенной травой.
СЮРПРИЗ.
В нашей семье невозможно сделать неожиданный подарок. Если, скажем, Марина приготовила сюрприз за несколько дней до моего дня рождения, то не утерпит, тотчас нетерпеливо вручит.
И я такой же. И ты, Ника, тоже. Не умеем хранить тайны подобного рода. Мне кажется, потому, что дурно в глубине души хранить что‑то друг от друга. Даже хорошее.
Быть по–детски всегда открытым другим людям без какой-либо задней мысли — вот роскошь свободы.
Т
ТАБЕЛЬ.
Сохранился мой табель успеваемости за третий класс. До противного образцово–показательный. Сплошь «отл.». Только по арифметике «хор.».
Да и сам я, если оглянуться на конец тридцатых, довоенных лет, тоже кажусь себе несколько противным.
Научившись читать по слогам чуть ли не с трёхлетнего возраста, будучи любимчиком учительницы Веры Васильевны, я на каждый её вопрос обращённый к классу, первым поднимал руку. Тянул повыше, чтобы заметила.
У моего папы Левы был фотоаппарат «Фотокор». На групповых снимках класса, снятых в школьном дворе, всегда красуюсь в первом ряду, в самом центре.
Постыдное лидерство привело к тому, что меня избрали председателем совета пионерской дружины. Вкусил опасное счастье сидеть во время торжественных встреч с писателем Сергеем Михалковым или с полярником Папаниным в президиуме — рядом с ними и директором школы.
Я становился заносчив и спесив. Странно, что меня не лупили соученики. Наоборот, если заболевал, девочки и мальчики в пионерских галстуках чинно приходили навещать, сообщали, какие уроки заданы, приносили гостинцы.
Еще более странно, что уже тогда, в десять–одиннадцать лет, я ощущал какую‑то гадливость от собственного возвышения.
Однажды попробовал поделиться своими сомнениями с папой. Тот ответил смешно. До сих пор врезано в память: — Каждый должен иметь о себе самое низкое мнение.
Начавшаяся война, бомбёжки Москвы, эвакуация с мамой в Ташкент… Вижу себя одиноко едущим на ослике в новую школу, вижу, как читаю газеты тяжелораненым в палате госпиталя, пишу под их диктовку письма родным, собираю с соучениками хлопок под палящим узбекским солнцем.