А мы с Таней в тот день договорились встретиться у входа в ЦПКиО имени Горького, и, не зная о посланной эстафете, я её прождал там полтора часа. Прочитав записку, девушка на встречу не явилась, поверила, наивная, что я мог что-то подобное написать. Брат потом так и не извинился.
На следующий день "обманутая невеста" зашла ко мне вся "чёрная", не говоря ни слова, протянула записку. Но даже после того, как недоразумение выяснилось, я с ней объясняться не стал, усталость от забот давала о себе знать. Так брат помогал мне устраивать личную жизнь.
Были, конечно, и минуты безбрежного счастья, радости, ничем не омрачённой.
Как-то, наконец, оставшись с Таней наедине, я подвергся с её стороны "истязаниям".
- Помнишь, в детстве была такая игра: "Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, паровоз"? - спросила моя любимая и, смеясь, приказала, - ложись на живот!
Таким чудесным образом она делала мне массаж. Я был на седьмом небе от блаженства.
- А вот ещё, - продолжала она, - "столбы-столбы, провода-провода, короткое замыкание".
Тане было весело, и она меня попросила, чтобы я погулял с ней по городу. И я, на свой страх и риск, поехал, оставив матушку на тётю Тому, спящую в соседней комнате. Написал записку: "В восемнадцать ноль-ноль покормите маму кашей, но перед этим дайте таблетки". Далее следовал перечень препаратов.
Ещё месяц назад, по нашей договоренности, кормить матушку ужином входило в обязанности Тамары Тихоновны, и я спокойно мог гулять вечерами. Но к тому моменту, о котором рассказываю, тётя Тома до того обленилась, что перестала соблюдать наш договор и совершенно не присматривала за мамой, и мне приходилось все обязанности по уходу выполнять самому.
Даже накормив матушку ужином, мне невозможно было выйти из дома. А тут вдруг взял, да и предпринял попытку погулять с Таней. Дождь накрапывал, а я не взял зонта, денег было мало, что также не улучшало настроения, но прогулка прошла на редкость удачно.
Таня была весела, крепко держала меня за руку, словно боясь, что вырвусь и убегу, так держат за руку дети. От девушки исходил какой-то волшебный аромат, как от сказочной феи. Она благоухала, олицетворяя собой вечную весну. Глядя на неё, на душе становилось легко и весело. С этим ощущением радости и отдыха я вернулся домой.
Матушка сидела на краю своей кровати и ожидала меня.
- Как состояние? - поинтересовался я.
- Да ничего.
Я ей померил давление, оно было в норме.
- Меняй постель, - спокойно сказала родительница. - Я три раза под себя нап?сала.
- Сейчас всё поменяем, - также спокойно сказал я.
У меня и в мыслях не было ругаться с тётей Томой, сидевшей тут же, в маминой комнате и тоже чему-то улыбавшейся. Я был счастлив уже и тем, что ничего более страшного не случилось за тот непродолжительный отрезок времени, когда я гулял с Таней по городу.
С той же умильной улыбкой я вручную стирал мамин халат, ночнушку и простынь.
В ванную заглянула тётя Тома.
- Ты бы сначала всё это в порошке замочил, - проворчала она, - учить вас всему надо.
- Исправлюсь, - миролюбиво ответил я.
Прополоскав стиранное, развесив на кухне сушиться, я ушёл к себе в комнату и улёгся на софу. В тот день не было на земле человека счастливее меня.
3
- Разреши мне ухаживать за твоей мамой, - попросила Таня, - ты не думай, я справлюсь, это только на первый взгляд я белоручка.
Милая, наивная девочка, ей было невдомёк, что отказывая, я старался уберечь её не только от грязного белья и плиты, но и от болезненно злых взглядов и слов, от чудовищной напраслины.
Случались ведь и совсем неприличные вещи. Матушка наговаривала на тётю Тому.
- Зачем ты воровку в дом пустил? - интересовалась у меня родительница. - Она ключи подобрала от шкафа, все полки обшарила, всё вынесла.
Я почти уверен, что нечто подобное она говорила бы и в адрес Тани. И потом, мне не хотелось из них кого-то выбирать, становиться на чью-то сторону, они мне были обе дСроги. К тому же тётя Тома, подремав, поделилась со мной своим дневным сном.
- Кошмар сейчас приснился. Будто бы ты привёл в дом молодую сиделку. И она у нас в доме поселилась, - протирая кулаками глаза, рассказывала Тамара Тихоновна.
- Чего же в этом кошмарного? - попытался понять я.
- Во сне я её била до крови, таскала за волосы. Такая ненависть у меня к ней была, что просто убить хотела. Видишь, до сих пор руки дрожат.
Я представил выражение лица тёти Томы, когда после этого её откровения, привёл бы в дом Таню и сказал, что она будет у нас жить и в моё отсутствие присматривать за больной матерью. Да и где милой Тане было бы жить? Тетя Тома спит в одной комнате, свою комнату я частенько уступал брату Андрею, которого жена всякий раз выгоняла из дома, как только он напивался, а брат с этим тогда зачастил. Сам я в это время находился в комнате матери при негасимом свете люстры в пять ламп, вставая за ночь раз двадцать то пить подать, то на горшок посадить, то подушку поправить, на которую мама и не ложилась.
Нет, я не хотел "войны". Терпел и пьяные бредни брата, и то, что ему на опохмел мама отдавала наши последние деньги, и даже присутствие тёщи Андрея в нашей квартире.
Брат Андрей не просто пил, но напившись, бродил по квартире и выкрикивал угрозы, вслух высказывая потаённые свои страхи, схожие с кошмаром тёти Томы.
- Мать, я боюсь за Сергея. Он слаб умом, нетвёрд характером. Он приведёт в дом чужого человека, сиделку, которая уже через день станет "лежалкой", а через два дня даст всем нам под зад мешалкой.
За такие слова, да сказанные с предельной злобой, он от любого получил бы по зубам, но не бить же родного брата за пьяный бред. Я всё это терпел. Были сцены и более безобразные, о которых не стану распространяться. Возможно, нечистая сила, которая крутила его изнутри, на мою несдержанность и рассчитывала. Но так как все эти злобные выкрики я воспринимал со смирением, то и бесы отступали. Андрей тотчас обмякал, как кукла, брошенная кукловодом, и я укладывал его спать.
Тамара Тихоновна очень радовалась, когда у неё получалось вывести меня из равновесия, и очень её огорчало то, что я почти всегда был спокоен. "Всем всегда доволен. Потолок тебе на голову обрушится, а ты будешь улыбаться", - сердилась она. - "Нельзя быть таким толстокожим".
Нет, Тане жить у нас было бы невозможно, я даже думать об этом не хотел.
4
Мы прогуливались с Татьяной в Измайловском парке перед тем, как отправиться на Пятнадцатую парковую в квартиру, доставшуюся моей красавице от покойного деда Тихона Макаровича, железнодорожника-МИИТовца.
Мимо нас пронеслась такса, за ней гнались дети, крича и смеясь.
- И зачем ты оставил университет? - посетовала Таня. - Там в охране, что, больше платят?
- Там график подходящий, сутки-трое. Я же, не забывай, с матушкой сижу.
- А в автобусном парке много женщин работает? - поинтересовалась моя возлюбленная.
- Много, - рассердившись, ответил я. - В санчасти, в отделе сборов, в диспетчерской, на мойке, на заправке, кондуктора, в отделе кадров, в снабжении, в техотделе, в бухгалтерии. Не парк автобусный, а женское царство.
Таня вдруг заплакала.
- Ты чего? - испугался я.
- Кого-нибудь себе найдёшь.
- Да ты что? Мне никто, кроме тебя, не нужен. Я тебя одну люблю. Как же ты обо мне плохо думаешь.
- Нет, я плохо не думаю. Когда ты рядом, я спокойна, а когда тебя рядом нет, то в голову лезут всякие мысли. Что ты улыбаешься?
- Да вспомнил, как клеили с тобой обои в той квартире, куда сейчас идём. Ты принесла фотоаппарат, снимала, просила, чтобы я тебя "пощёлкал". А затем из распечатанных фотографий ты вырезала наши фигурки, наклеила их на большой ватманский лист и к каждой, как это делают в комиксах, пририсовала облачко со словами. Получился целый сериал: я лежу - курю, ты клеишь обои. Я сижу на полу, попиваю пиво, ты в этот момент красишь раму и подоконник. Я валяюсь на диване, отдыхаю после пива и перекуров, ты выбрасываешь мусор. Смешная стенгазета получилась.