- Догола?
- Оставили трусы и майку, а всё остальное забрали. Это было в пятницу вечером. Она на втором этаже, эта реанимация. Большая комната, просто большущая. И там человек семь ещё было. Из них половина - женщины. Из четырёх женщин две - огромного веса. Просто великанши. Мне приказали ни в коем случае с кровати не вставать. Если захочу по нужде, то пользоваться судном. Ну, и тут сразу - капельницы, уколы, таблетки. И лежишь. Ещё недавно ходил, даже бегал, и вдруг оказался на койке. А за окном - весна, вечером собирался в театр. Думаю, как интересно судьба складывается. Кормежка там три раза в день. Катают тележку с едой от койки к койке. "Будете вы то-то и то-то?". Я говорю: "Спасибо, я чего-то не голоден". Через полчаса, как в самолете, опять заезжают: "Будете кофе или вы чай будете?" - "Да нет, спасибо, ничего не хочется". Тётки же огромные хорошо покушали. У них был излишний вес и проблемы с сердцем, дышали примерно так: "Кх-х-х, ух-х-х. Кх-х-х, ух-х-х". А потом привозят кофе и чай. "Что будете?" - "Кофе будем". И после этого кофе они стали дышать примерно так: "Кх, ух. Кх, ух". Короче, смешного мало. На второй день своего там лежания, или как уж это назвать, такая тоска меня обуяла, что просто невозможно. У меня голова к окошку, и оно приоткрыто, а там - какая-то площадка типа навеса. А дальше, смотрю, липы растут.. И неизвестно, сколько всё это будет продолжаться. Я так и не понял, насколько они меня в реанимацию определили, сколько там предполагали держать. Неопределенность очень сильно тяготила. Думаю - убегу, ей-богу, убегу. Обмотаюсь простынью и как-нибудь спущусь по этой липе. А потом стал размышлять: "Ну, допустим, спущусь, а как же дальше я буду передвигаться? В таком виде до дома незамеченным добраться не получится". В-общем, терпел я, терпел, и через двое суток пришёл врач-кардиолог, "светило" там какое-то с целой свитой и стали вопросы задавать: "Когда боли появляются? При каких ситуациях?". Что-то я "светиле" говорил, они записывали. Запомнил одну фразу, услышанную от него: "Это тоже нестандартный случай". Он пообещал, что к обеду меня в общую палату переселят. Ну, думаю, слава богу, хоть какие-то перемены. А было это в воскресенье. Почему запомнил? Потому что сказали: "Переодеться тебе можно, но ключница будет только в понедельник". Так что в трусах и майке отвезли меня на девятый этаж, там уже было веселее. В палате люди разные.
- Это были те самые, что громко матом ругались и на всю мощь слушали блатные песни?
- Ну это - да. Да, нормально. Человека два очень громко ругались. Один - по-доброму, а другой - с чувством отчаяния и безнадёги.
- Ну, ты там почувствовал, что больница - это прообраз ада, то есть, что грешники там в основном?
- Нет, ты знаешь, не совсем. Просто несчастные люди, как и все мы. Но добрых людей много. "Сердечники", оказывается, люди с добрым сердцем.
Растрогать доброе сердце брата мне тогда так и не удалось. Он всё валил на то, что жена раздел задумала, она всё уже оформила и даже продала, ничего изменить или вернуть не получится.
Я даже ругаться с ним не стал. У него же больное сердце, а мы с мамой - здоровые. Следовательно, он прав, а мы виноваты.
Больше я Андрея никогда не видел. От его друга и сокурсника Геры Сундаралова в январе тысяча девятьсот девяносто восьмого года я узнал, что брат трагически погиб.
2
Не подумайте, дорогие мои читатели, что я забыл о главной цели своего рассказа. Я веду вас к чудесной во всех отношениях моей встрече с Татьяной. Но для того, чтобы вы поняли, насколько она была бы невозможна без вмешательства свыше, вынужден для начала ознакомить вас с той обстановкой и тем окружением, в которых это свидание состоялась.
Итак, что же из себя представляла моя квартира и её обитатели?
В той комнате, где когда-то жил я с Галиной и Полечкой, поселилась Корбовская Елена Петровна с дочерью Александрой и внуками, Катей и Мишей. Эту восемнадцатиметровую комнату с окнами на север, им продали мой брат и моя жена.
В комнате, которую сначала занимал брат, а затем отец, поселился человек удивительной судьбы, Звуков Геннадий Сысоевич. Это была четырнадцатиметровая комната также с окнами на север, деньги за которую получил отец.
В нашей с мамой девятнадцатиметровой комнате, смотрящей на южную сторону, с балконом и окном, выходящим во двор, проживали: ваш покорный слуга, мой отец, вернувшийся после смерти мамы, племянник Максим, сын покойного брата Андрея и кошка Люся.
Жена со мной развелась, как с человеком "ненужным". С переменой государственного строя она только выиграла и очень преуспела в бизнесе. Ни с ней, ни с дочкой я не виделся, да и признаться, погруженный в заботы о больной маме, совершенно забыл о них.
С девяносто третьего до девяносто восьмого года, до самой маминой кончины в феврале, где и кем я только ни работал. Был охранником в пяти местах, вахтёром, ночным сторожем. В тот период, о котором рассказываю, трудился в магазине "Уют" сразу на трёх должностях. Был дворником, уборщиком и живой рекламой - таскал на себе картонный щит с изображениями кондиционеров и адресом магазина.
Вот вам краткая картина, так сказать, рисунок карандашом. А теперь попытаюсь разукрасить его маслом.
Несмотря на видимую часть моей жизни, которая на поверхностный взгляд, возможно и выглядела, как полнейшая деградация личности, я жил полнокровно. Все те пять лет, что я ухаживал за мамой, я не пил, не курил, занимался физической культурой. С утра бегал на Москву-реку, в любую погоду плавал, подтягивался на турнике, качал пресс. Появилось желание написать книгу. Я чувствовал, как рос во мне новый человек. Этому способствовали беседы с Еленой Петровной Корбовской, с Ерофеем Владимировичем Ермаковым, с тем же Звуковым. Пожалуй, с Геннадия Сысоевича я и начну.
Появившись в нашей квартире, Звуков начал с того, что сделал стремянку и взялся было за ремонт в своей комнате. Но на это у него сил не хватило. Тогда, не интересуясь мнением соседей, он затеял ремонт в коридоре и на кухне. Ободрал обои и прямо на цемент нанёс бирюзовую краску, которая вскоре местами облетела, обнажая цементную основу, а местами почернела. Таким образом, стены мест общего пользования приобрели своеобразный, живописный вид и вполне могли бы служить фоном для старинных художников итальянской школы.
Стремянка, выпачканная в "бирюзе", так и осталась на веки вечные стоять на кухне. Впоследствии ей нашли применение не по назначению, но обо всём по порядку.
Геннадий Сысоевич - человек творческий, пенсионер. До пенсии работал то ли дирижером симфонического оркестра, то ли главным режиссёром академического театра, то ли директором областной филармонии. Всё это говорю с его слов. Как говорится, "за что купил, за то и продаю". Обыкновенно с этих должностей люди на пенсию не уходят. Если куда и уходят, то только в мир иной. Но новое время писало свои законы. Сослуживцы, или подчинённые, кому как нравится, провожая Звукова на заслуженный отдых, подарили ему со значением надувное кресло. Дескать, раньше ты был нашим начальником, имел под собой кресло твёрдое, устойчивое, а теперь привыкай к надувному, на котором, чтобы хоть как-то усидеть, хочешь - не хочешь, придётся трудиться, надувать его. Чтобы он на них не накинулся с кулаками на прощальном вечере, прибавили к подарку слова, услышанные ими от продавца: "На нём ещё можно в бассейне плавать".
Геннадий Сысоевич в бассейн не ходил. Сначала с удесятерённой энергией. Как я уже и докладывал, кинулся делать ремонт в коридоре и на кухне, красить всё лазурью, а затем, словно механический завод закончился, сел на своё надувное кресло и сидел на нём днём и ночью, смотрел телевизор. Другой мебели на тот момент в его комнате не было, - переломал, пока ещё силы были, так как не согласен был с решением руководства, о его отправке на пенсию.
Надувное кресло, на котором он сидел, постепенно сдувалось, а у него не было ни сил, ни желания его надувать. В конце концов Звуков оказался лежащим на полу.