- Я перестал стараться о своём улучшении, - бормотал Геннадий Сысоевич себе под нос, повернувшись на бок лицом к стене, - и мне всё хуже и хуже. Если бы знали вы, Сергей Федорович, как много я потерял. Прежде желания мои были чистые, понятия - честные, поступки - добрые. Я читал мудрые книги слушал классическую музыку и радовался, имея примером Толстого и Чехова, Чайковского и Рахманинова. Теперь же читаю бульварное чтиво, так называемую "жёлтую прессу" и слушаю шансон. Разговоры и дела мои стали постыдны. Я потерял самое главное, - перестал любить добро и правду. Вы, наверное, думаете, что потери бывают только вещественными? Нет, есть потери худшие, - духовные. Теряются чистые помыслы, хорошие желания, доброе поведение. И людям, потерявшим всё это, всегда бывает скверно. Я замечаю это за собой даже теперь, когда заблудился. Знаю, что кончу плохо. А ведь было время, когда я боялся только одного, - как бы не перестать правильно мыслить, говорить, поступать. Я сам себя сейчас обкрадываю ежеминутно.
- Так самое время вам опомниться и спасти себя, - заметил я ему, ставя рядом с его изголовьем тарелку с горячим супом. Я приносил ему продукты, чтобы он не умер с голоду. - Почему вы не хотите спасти себя от себя самого?
- Утрачена совесть, - садясь на пол и принимаясь есть, отвечал мне Геннадий Сысоевич. - Связь с Богом потеряна, драгоценный вы мой человек.
- Так ищите её, восстанавливайте связь. Заставьте себя, направьте свой рассудок в правильную сторону.
- Не знаю, война, что ли бы началась, - ожесточаясь на мои слова, проворчал Звуков, - или какие другие всемирные великие события. Чтобы наши дела, наша тухлая жизнь, наконец, померкла в их очищающем свете и перестала существовать.
- В свете ядерного взрыва? - не выдержал я. - Страшные вещи говорите.
- Что может быть страшнее моего теперешнего существования? Как там соседка наша, Елена Петровна поживает, жива? Всё ещё возится со своими горшками с геранью? Из-за них я не могу на кухне находиться, задыхаюсь.
- Я передал ей вашу жалобу, и она унесла герань в свою комнату.
- Значит, "садов Семирамиды" больше нет?
- Почему же? Она старается, как может, украсила кухню новыми цветами.
Геннадий Сысоевич побледнел.
- Не к моим ли похоронам готовится?
- Вы всем говорите, что скоро умрёте. Может, и в самом деле стала готовиться, - не выдержал я занудства Звукова.
- Конечно, вы считаете, что я занимаюсь самораспятием, - продолжал сосед. - Да, мне это свойственно, и ничего меня уже не изменит.
- Трудиться вам надо, Геннадий Сысоевич. Если и не творчеством, то обычным трудом себя занимать. Чтобы силы уходили, а вместе с ними и мысли дурные.
- Да-да. Именно такая жизнь ко мне приблизилась, - возмутился Звуков. - Когда не чувствуя радости, не видя ясных перспектив, придётся, как вол на пашне, впрягаться в ярмо и тянуть лямку постылых будней. Ни тебе самосозерцания, ни углублённого анализа поступков. Ничего этого уже не будет. Боюсь, я - один из тех, кто не выдержал пробы на жизнь. Подобные мне недостойны топтать землю своими ногами. Не утешайте меня, мне от ваших слов только горше становится и сильнее не хочется жить.
- Будет завтрашний день, может, он принесёт что-то новое. Свежие мысли, свежие желания. Не торопитесь ставить точку в своей жизни.
- Добрый вы человек, Сергей Фёдорович. Мало того, что будущего у меня нет, у меня такое ощущение, что и прошлого не было. Просто какое-то "царство безнадёги". Это будет даже похуже тоски. Вы-то переживёте это непонятное непрошеное время, в котором всякая жизнь словно остановилась. Нет смысла, нет ничего. Всё, конечно, вернётся, только я до этого не доживу. Мёрзну, чувствую близкую смерть. Знаете что? Куплю-ка я на последние деньги себе блудницу. Осуждаете? Дело ваше. Только знайте, что я не дотронусь до неё даже пальцем. Просто положу её рядом, сам даже раздеваться не стану. Дыханием её согреюсь. О! Слышите? Даже от одной правильной мысли уже весь трепещу, звеню, как натянутая струна. Едва сдерживаю порывы, поднимающейся во мне молодой крови.
- Ты же старик, откуда у тебя кровь молодая? - раздался из коридора смех и голос нашей соседки, Елены Петровны Корбовской, которую Геннадий Сысоевич за глаза называл "коробочкой".
- Любовь делает мою кровь молодой, - крикнул в сторону коридора Звуков. - Любовь превращает старика в юношу. Любовь творит чудеса. Паралитики встают на ноги, мертвецы поднимаются из гробов. Решено! Пущу к себе жить бабу, надо же кому-то пол подметать.
И Геннадий Сысоевич вскоре привёл молодую симпатичную женщину. На всю ночь заперся с ней в общей ванной, смеялся, плескался там. Моим новым станком для бритья обрил ей волосы, где только можно, о чём потом не без удовольствия доложила мне моя родня, наблюдавшая за спектаклем "главного режиссёра" через окошко в стене, разделяющей туалет и ванную. Для удобства просмотра использовали стремянку всё того же Геннадия Сысоевича.
По их словам, Звуков в ванной смеялся нездоровым смехом, то и дело кричал, обращаясь к своей молодой знакомой: "Стой на месте, я тебе денег дам!".
Вскоре он женился на Веронике, так звали женщину, стал называть её Никой, приоделся, взбодрился, купил новую мебель, и беседы наши стали носить совершенно другой характер.
Иной раз сидим с ним в его комнате за круглым столом, накрытым белой скатертью, пьем чай, и Геннадий Сысоевич, глядя на молодую жену, витийствует:
- Надо быть смелым, признать раз и навсегда, что впереди тебя ожидает "ничто" и жить спокойно, без очарований и разочарований.
- Мыслящий человек не станет жить, если признает, что впереди его ждёт "ничто". Это глупость какая-то, - вырвалось у меня.
- Вы правы, но нас настолько отравили атеизмом, что мне легче так. Но, признаюсь, не могу представить этого мира без себя. Кажется, что я был всегда, даже тогда, когда меня не было. И буду всегда, даже тогда, когда над моей могилкой водрузят деревянный крест.
3
Корбовская учила меня уму-разуму, рассказывая, какие книги мне надо писать. Знакомила с материалами, которые, по её мнению, должны были помочь в работе над книгой. Собственно, она и сама писала стихи до двух часов ночи, а после двух укладывалась спать. А случалось, до самого утра мы с ней беседовали, а точнее, она меня учила обществоведению, разъясняя мне, что такое человек и каково его место в истории. К тому же она меня ещё и лечила в прямом смысле слова, заставляя пить витамины.
Сашенька, дочь Елены Петровны, в свои двадцать девять лет сама была похожа на ребёнка, - ручки и ножки тоненькие, взгляд чистый и ясный. У неё были дети дошкольного возраста, Катя и Миша. Непонятно было, как такой "ребёнок" мог двоих детей родить, в это просто не верилось. Сашеньку саму такое положение дел смущало. Она мне часто показывала свой паспорт, где были записаны её далеко не детские годы и вписаны дети. Но я всё равно отказывался верить очевидному.
Она закончила Историко-архивный институт, и даже успела поработать архивариусом. Но далее судьба её кардинально изменилась. Сашенька вынуждена была трудиться официанткой в ресторане. Там, в ресторации, она познакомилась с известным богатым человеком и, выйдя за него замуж, родила ему двух детей.
А затем в неё словно бес вселился. Прокляла мужа за то, что он деньгами и подарками "влюбил" её в себя и украл у неё мечту, её потенциальное счастье в браке с человеком одухотворенным и возвышенным. Настояла на разводе, не разрешала отцу видеться с детьми, запретила помогать ей, отказалась от алиментов.
Пребывая в этом состоянии, оказалась с детьми и матерью в нашей квартире в восемнадцати метровой комнате с окнами на север. Появились у неё навязчивые мысли - погубить себя. По её словам, только тут она немного одумалась. А если всю правду говорить, то одумалась только тогда, когда явственно услышала у себя в голове посторонний голос, участливо ей советовавший: "А ты повесься".