Пришла она тогда не к матери, а ко мне и всё рассказала. А до этого ходила мрачная, нелюдимая, как говорится, клещами слова из неё не вытащишь. Выслушав её, я предложил ей наплевать на советы "лукавого", сходить в церковь на исповедь, причаститься. Извиниться перед мужем, сказать, что во всём виновата и если у него есть желание, то пусть видится с детьми, платит алименты, покупает им игрушки.
- Впрочем, скажи, - учил я Александру, - что на этом не настаиваешь, понимая, что поведением своим много крови ему попортила.
Впоследствии она так и сделала. Муж тотчас откликнулся, приехал и забрал жену с детьми к себе. С нами жить осталась одна Елена Петровна, да и то, только по той причине, что школа, где она работала, была у неё под боком. По крайней мере, так она объяснила своё решение остаться в нашей квартире.
4
У моего племянника, Максима, было две мечты. Первая - поступить на следующий год в театральный вуз, вторая, уже в этом году, - пробежаться по потолку. Не смейтесь, его сверстник и товарищ, Вадим Дёгтев, носивший свободные сатиновые штаны, те, что были в моде в тридцатые годы, делал сальто-мортале, прыгал с третьего этажа прямо на асфальт и уже имел в своей комнате один след от ботинка на потолке. При этом вся стена, по которой он бегал, подбираясь к рекордам, была запятнана следами, оставленными его спортивной обувью. Что говорило об упорстве и целеустремленности Вадима, возвышая Дёгтева в глазах моего племянника до небес.
Да-да, не удивляйтесь, Максим поделился со мной и дедом своими мечтами.
- Давай соорудим помост из досок с наклоном в сорок пять градусов, доходящий до половины стены, - предложил я ему, - реализация задуманного приблизится. Но сначала следовало бы научиться акробатике, подобно Дёгтеву, а иначе рискуешь хребет сломать и сделаться на всю жизнь инвалидом.
Не удержался от комментариев и Фёдор Фёдорович.
- А следы на потолке, - сказал дед внуку, - я, думаю, Вадим твой сделал так. Взял кеды, обмакнул подошву в краску и руками прижал к потолку. Тебе такой вариант в голову не приходил? Мы в школьном туалете так делали.
Максим на деда, а заодно и на меня обиделся, и больше не делился с нами своими мечтами.
Двадцать первого июня тысяча девятьсот девяносто восьмого года, после страшного урагана, начавшегося в Москве накануне и бушевавшего всю ночь, мы с племянником Максимом и его другом Вадимом вставляли выбитые стёкла в квартире Ермакова.
Собственно, стёкла вставляли Максим с Вадимом, они были "рукастые", а я больше беседовал с хозяином.
- Скажите, Ерофей Владимирович, - поинтересовался я, - что на ваш взгляд, служит лучшим украшением для молодежи?
- Думаю, набожность, - нисколько не смущаясь вопросом, стал отвечать Ермаков. - Она удерживает молодые сердца в невинности, предохраняет от нехороших мыслей, прогоняет грех, душе сообщает спокойствие, здоровью - крепость и, вместе с тем, приобретает честь у людей.
- Я, собственно, не об этом хотел говорить, - смутился ваш покорный слуга, видя, что молодые люди к нам прислушиваются. - Ну, допустим. Пусть - набожность. А что кроме? Что после набожности?
- После набожности лучшим украшением для молодежи служит любознательность. Она состоит в том, чтобы как можно больше получить полезных знаний. Знание - это добро, которое не горит, не тонет, которое ни вор не украдёт, ни червь не подточит.
- Очень интересно рассуждаете, можно заслушаться. А на третьем месте что?
- И на третье место что-нибудь найдём. Третьим украшением для молодёжи будет благопристойность.
- Расшифруйте, Ерофей Владимирович, не столько для меня, сколько для тех, кто вам окна делает.
- Я говорю о том, что прежде чем сказать что-либо или сделать какое-нибудь дело, молодой человек должен подумать. Обдумать, хорошо ли то слово или дело, чтобы потом не пришлось стыдиться за него.
- А если проще?
- Молодой человек должен взять себе за правило не употреблять никогда нечистых и скверных слов.
- Но это в наше время невозможно. Тут, как говорится, "поезд ушёл". Упустили мы "синюю птицу". Вы, Ерофей Владимирович, что попроще скажите, для теперешнего времени. Не с Луны же, вы, в самом деле, свалились, помилосердствуйте.
- Пожалуйста, - согласился Ермаков и, подумав, выдал. - Трудолюбие. Для себя ли, для другого, за деньги ли или даром, по обязанности или добровольно, - нужно работать усердно.
- То есть, на чужого дядю, как на себя? Это мы проходили, - не удержался я от ехидного замечания.
- На кого бы ни работал, - всё равно. Работа твоя должна быть честной и тогда она принесёт тебе честь, а ленивцам - позор и осуждение.
- Это не нашему народу наставление, - крутил меня изнутри дух противления, - как там Ленин говорил? "Русский работник - плохой работник"?
- Плохо думаете о своём народе, о себе, о своём племяннике и его закадычном друге. С этого начните, то есть, с себя. Например, меня отец учил с раннего детства отдавать честь всякому. Никогда не осуждать никого, кроме себя.
- Простите меня, Ерофей Владимирович, развратили, обезбожили, - пожаловался я.
- Буду молиться за вас, - пообещал Ермаков и пригласил всех к столу.
Я хотел спросить о Тане, собственно, и приходил-то только ради того, чтобы что-то узнать о внучке Ермакова, но не решился.
К тому времени каждое наше утро начиналось с берега.
На берег я попал случайно. Собственно, берег-то был всегда под боком, но так получилось, что дошел я до него только в тридцать четыре года. Я, как и все во дворе, знал, что Ермаков по утрам бегает на Москву-реку. Вместе со всеми подсмеивался над ним. То есть, и знал про берег, и забывал. Что за дело мне до реки, до гимнастики, когда столько забот, то с семьей, то с больной мамой? А оставшись один, - ни отец, ни племянник на тот момент в комнате моей ещё не проживали, - пошёл я прогуляться.
Дело было зимой. Дошёл до Москвы-реки. В реке - прорубь, рядом с прорубью - никого, кроме меня и Ерофея Владимировича.
- Искупаемся? - предложил Ермаков, раздеваясь и махая руками для разогрева.
Думаю: "Что же, я хуже старика?". Разделся, поприседал, помахал руками и окунулся в прорубь. Не умер, не замёрз. Более того, испытал неизведанные до той поры приятные ощущения. Стоя голым среди снежной пустыни, я ощутил во всём теле жар. С тех пор я стал бегать с Ерофеем Владимировичем на берег. А когда в моей комнате поселился племянник Максим, то и он со своим другом Вадимом к нам присоединился.
Дорога на берег пролегала мимо магазина "Уют". И как-то в один из дней в начале августа на двери магазина Максим заметил и сорвал свежее объявление: "Требуется дворник, уборщик, человек-реклама". На обратном пути, возвращаясь с реки, мы зашли в магазин, и так получилось, - попали на хозяина, которого звали Эдуардом Жулиным.
Мы с племянником по простоте решили, что это три вакансии и собирались устроиться втроем. Но Жулин терпеливо объяснил. Что все эти работы должен выполнять один трудолюбивый человек. С утра до открытия магазина работать дворником, в обед и перед закрытием магазина - уборщиком, мыть полы и вытирать их насухо, а всё остальное время он должен ходить по людной улице и носить на груди картонный щит, являясь живой рекламой магазина.
"Работа рядом с домом", - рассудил я, - "всё лучше, чем валяться на диване". Я напросился на испытательный срок. У Эдуарда было такое условие, - месяц претендент работает, если он подходит руководству, то его оформляют в штат и увеличивают заработную плату.
Вспоминал ли я в этот момент наставления Ерофея Владимировича о труде? Не могу точно сказать. Но то, что лучше трудиться, чем бездельничать, - это я знал всегда.
Так стал я работником магазина "Уют", где. уже трудилась моя одноклассница, Надя Иванова, она сидела за кассой.