- С людьми-то понятно, менялись незаметно для глаз публики. Сына подменял отец, отца - дед, а как же с портретом? Как сделали, что портрет молодел?
- Какой он у тебя наивный, - засмеялся Ерофей Владимирович. - Это совсем просто. Заготавливались несколько картин, в том числе и запасных, на всякий случай, которые также незаметно подменялись.
- Чем представление заканчивалось? Старик на согнутых ногах шагал, неся перед собой портрет с изображением молодого Дориана Грея?
- Всё это присутствовало, но на этом точку ставить было нельзя, аплодисментов не заработаешь. Мы же были как боги в глазах людей. Вспышки, музыка, трах-тарабах, и на сцене, не сходя с места - снова молодой герой с целым портретом, на котором он тоже молодой. Вот тут публика начинала неистовствовать. Ведь у неё же на глазах происходило чудо. Да, с большим успехом они играли своё представление. "Как это все происходит?"- никто понять не мог. Даже люди, посвященные в тайну, и те наблюдали за работой моей семьи, раскрыв рот. Предки любили гастролировать. Все приготовления держались в секрете, и принимающая сторона, как правило, ничего не знала. Это для всех был сюрприз.
- А когда вы работали в их номере "Эликсир молодости", сколько лет было вашему прадеду?
- Восемьдесят. Но перед омоложением он называл другую цифру. Всем говорил, что ему - сто двадцать.
- Правильно, чем он хуже сегодняшних жуликов, издающих книги о здоровье, которые пишут, что в свои шестьдесят им сто тридцать. И размещают на обложке свою пропитую физиономию.
- Прадед не жульничал, это же - сценический образ. Мы вчетвером играли и ещё один спектакль, кроме "Эликсира молодости". Показывали представление на Новый год. Выходил Старый год в наряде Деда Мороза, но только, разумеется, без всякого грима. И под звон курантов, так же под музыку, в окружении зайчишек, лисичек и белочек у всех на глазах молодел, превращаясь в Новый год. У него постепенно укорачивалась борода, а затем и вовсе исчезала.
- А как это делалось технологически? Как вы бороду укорачивали?
- Да не укорачивали, это уже были другие люди.
- А как подмену осуществляли? Заходя за елку?
- Да самое простое. На сцене имелся небольшой столбик, и там "заряженным" стоял один. Старый год шагал и якобы проходил сквозь столбик. Он заходит, а тот, "заряженный", продолжает, выходя, как будто его движение.
- Знаете, - заявил я самонадеянно, - а я ведь тоже ваш. Хотите, расскажу, как я соприкоснулся с цирковой жизнью?
- Всенепременно, - поддержал меня Ерофея Владимирович.
- Началось всё с того, - стал хвастаться я, - что подобрал я на улице котёнка. Маленького, беспомощного. Кузе, так я его назвал, был всего месяц. Принёс я его домой, накормил, приучил к лотку и стал заниматься его пристраиванием. Звонил друзьям, соседям, никто не изъявлял желания забрать котёночка. Небезызвестная вам Зинаида Медякова предложила мне: "А ты его надрессируй и отдай Куклачёву". Все, услышавшие её совет, включая вашего покорного слугу, над ней посмеялись. Легко сказать, "надрессируй". Дрессура - штука тяжёлая. Но всё же в голове моей эта мысль застряла, и я стал пробовать, принялся проводить с Кузей занятия. Котёнок был игручий, контактный, и вскоре мы добились с ним первых результатов. Я соорудил невысокую круглую тумбу, обитую плюшем. С неё наше представление и начиналось. Я научил Кузю делать стойку. Он замирал, сидя на задних лапах, спина у него при этом держалась прямо, лапки - на груди, а подбородок приподнят. Затем, по моей команде, он прыгал на мою подставленную ногу, забирался ко мне на плечи и дважды обходил вокруг моей головы. Первый круг - по плечам, спине и груди, второй круг - по кольцу из моих сомкнутых рук, которые я держала перед собой. Затем Кузя спрыгивал на стул, стоящий рядом, а с него через препятствие - подставленную руку,- он перепрыгивал на тумбу. И по моей команде "Ап!" делал стойку. Вымышленные зрители в этот момент устраивали ему овацию. Разумеется, после каждого выступления, удачного и не слишком, я Кузьму вкусно кормил.
Таня и Ерофей Владимирович, не сговариваясь, одновременно громко захлопали в ладоши.
- Правда-правда, - смущаясь и краснея, стал уверять я.
- Верю каждому вашему слову, - успокоил меня Ермаков. - Но вынужден извиниться, я ещё не вполне здоров, пойду, прилягу.
Ерофей Владимирович ушёл, оставив нас с Таней наедине. Повисла неловкая пауза.
- А как ваши родители познакомились? - спросила Таня, видимо, первое, что пришло ей в голову.
- Хороший вопрос, - стал вспоминать я. - Мне рассказывали, но я забыл. Честно говоря, сие мне не известно. Самого мучает этот вопрос, надо будет узнать. Мама родилась в Смоленске, а отец - рязанский. Но он рано со всей семьей переехал в Москву, где-то в начале тридцатых годов. Отец фактически, здесь, в столице, и вырос. Года в два сюда переехал.
- С какого года ваш отец?
- С тридцать второго, а мама - с тридцать четвертого. Отец всю жизнь на заводе работал, а мама - в детском саду.
- В школе она не работала?
- Был короткий период, когда она преподавала в школе. Она, действительно, закончила педагогический, но вот, вышла замуж, устроилась в детский сад и до сих пор работает там воспитателем.
- А вас сразу направили в люди?
- В смысле?
- Настояли, чтобы вы в университет поступали.
- Ну, да. Не только настояли, готовили. Мама по пять рублей платила за каждый час занятий. Английский язык, история.
- На экзаменах что надо было сдавать?
- Сочинение по литературе, устный русский язык, история и английский.
- На что сдали?
- Сочинение написал на "четвёрку". Тема раскрыта, две ошибки дурацкие сделал. Написал: "будующий", - что-то такое.
- А разве не верно? - посмеялась Гордеева. - Ну, дальше. Слушаю.
- Устный русский на "пять", историю на "четыре" и английский на "пять".
- Что ж с историей споткнулись?
- На экзамене очень сильно разволновался. До того сильно, что можно сказать, дар речи потерял. Хотя всё знал.
- В комиссии свои люди были?
- И свои люди. То есть тот, кто готовил...
- Тот сидел в приемной комиссии?
- Ну, не все. Их друзья, допустим, сидели. Эта практика всегда существовала. Видишь, по истории, хоть и готовился, но невнятно ответил. Но было ясно, что проходного балла хватит. У меня в школьном аттестате было "четыре с половиной" или "четыре-семьдесят пять", сейчас уже не помню.
Опять повисла пауза.
Я встал, поблагодарил за чай, и. попрощавшись, пошёл домой.
Дверь открыла жена. Войдя, я попробовал поговорить с ней, но она и слушать меня не стала, ушла спать.
"Смешно", - сказал я в сердцах, - "пришёл и стал умолять жену, которую не люблю, о том, чтобы она со мной помирилась. Спрашивается: "зачем?". Ведь с того момента, как родилась дочь, все мечты мои были только о том, чтобы с ней поскорее развестись. А теперь, когда она сама меня гонит и грозит разводом, вместо того, чтобы поклониться ей до самой земли и согласиться, снова унижаюсь, извиняюсь, лезу в петлю. Ну, что я за дрянь человек. Ну почему мы совершаем такие необъяснимо глупые поступки? "Привычка свыше нам дана, замена счастию она"".