дорогой Михаил Васильевич, что договор Ваш со мной, как совершенный вопреки
закону и не выполненный Вами по пункту, предусматривающему срок выхода издания,
считается отныне недействительным.
Полученные от Вас деньги сим обязуюсь выплатить.
Николай Клюев.
Офицерская, 57, кв. 21. А. А. Блоку для Н. К.
131. М. ГОРЬКОМУ
Осень (до 7 ноября) 1918 г. Петроград
Алексей Максимович! Есть лопарское поверье, что однажды в жизни человеку
выходит соизволенье обеспокоить под камнем «Сариным носом» самого Морского
Царя - либо клятвой, либо песней, либо умолением. Из чувства, похожего на это
повер<ь>е , позволяет себе «раз в жизни» обеспокоить Вас следующим умоленьем:
Революция сломала деревню и, в частности, мой быт; дома у меня всего житья-бытья,
что два свежих родительских креста на погосте. Англичанка выгнала меня в Питер в
чем мать родила. Единственное мое богатство — это четыре книжки стихотворений, в
совокупности составивших «Первый том» моих сочинении, и новая, не видевшая света
книга, в которую вошли около 200-хсот стихотворений, в большинстве своем
отразивших наше красное время, разумеется, в самом широком смысле, чаще так, как
понимает его крестьянская Рассея.
Добравшись до Питера и не имея никакого понятия о бесчисленных разделениях в
людях и, в частности, в художественных литературных кругах, я встретил на одном из
митингов комиссара советского книгоиздательства, который предложил мне издать
книжку более или менее революционного содержания, — каковую я ему в обозна-
ченный срок и представил. Но добро без худа никогда не бывает: мои прежние
издатели, которые раньше меня обязывали (обедом, десятирублевой ссудой и т. п.)
издаваться только у них, теперь огулом отказываются от печатания моего
большеви<с>тского «Первого тома» ит. д.
Разные ученые люди почестнее указывают мне на Луначарского, которому как
члену рабоче-крестьянского правительства будто бы оченно к лицу издавать
крестьянского поэта, но я весьма боюсь, что для того, чтоб издал меня Луначарский, —
мне придется немножко умереть, как Никитину с Кольцовым. Разные ученые люди
резонно мне доказывают, что по смерти моей издание моих сочинений у Луначарского
обеспечено, но, Алексей Максимович, посудите сами: скоро праздник 25-го октября
1918 года, земля, говорят, будет вольной, и в свою очередь я буду поэтом Вольной
Земли и т. п. Если же мое новое социалистическое отечество и Луначарский для
издания народных поэтов ставят в действительности смертные условия, то Вы,
Алексей Максимович, быть может, усмотрите возможность довести до сведения
Луначарского, что я уже приготовился и на такие, самые легкие из условий (я
оголодался до костей и обнуждился до потери «прав гражданина») — мне бы только
хоть одним глазком взглянуть на Вольную Землю... Об ответе Луначарского
благоволите оставить записочку в Вашей прихожей с адресом: Н. Клюеву, в
воскресенье, около обеда, я за нею зайду.
Н. Клюев.
132. В. С. МИРОЛЮБОВУ
159
Осень 1919 г. Вытегра
Да подается Вам здравие, спасение и во всем благое поспешение, дорогой Виктор
Сергеевич! Принял Ваше письмо со слезами - оно, как первая ласточка, обрадовало
меня несказанно. Никто из братьев, друзей и знакомых моих в городах не нашел меня
добрым словом, окромя Вас. На што Сергей Александрович Есенин, кажется, с одного
куса, одной ложкой хлебали, а и тот растер сапогом слезы мои.
Молю Вас, как отца родного, потрудитесь, ради великой скорби моей, сообщите
Есенину, что живу я, как у собаки в пасти, что рай мой осквернен и разрушен, что
Сирин мой не спасся и на шестке, что от него осталось единое малое перышко. Всё, всё
погибло. И сам я жду погибели неизбежной и беспесенной. Как зиму переживу - один
Бог знает. Солома да вода - нет ни сапог, ни рубахи. На деньги в наших краях спички
горелой не купишь. Деревня стала чирьем-недотрогой, завязла в деньгах по горло. Вы
упоминаете про масло, но коровы давно съедены, молока иногда в целой деревне не
найти младенцу в рожок...
А тут еще соль на раны мои: Народное просвещение издало мои стихи в двух
книгах, издало так, что в отхожем месте на стене пальцем грамотнее и просвещеннее
напишут. Все стихи во второй книге перепутаны, изранены опечатками, идиотскими
вставками и выемками. Раз в<о> всю историю русской литературы доверилась