посылают вести в город - ветки и цветы. Они во всех киосках, на всех углах, и даже у
меня на столе желтые ручьевые цветы. Ведь они так идут ко мне: их цвет выражает
судьбу мою, последние дни мои. Ах, Клюев, до чего ты дошел! Тур из Беловежья,
медведь печер-ский, а хнычешь хуже зайца про любовь, про цветы, про заблудившегося
дорогого лосенка, который запутался золотыми рожками в бабьей юбке, и, быть может,
и знать не хочет твоих лугов резедовых! Ну, поживем если, то увидим. А пока есть
вера: оттого море не стало поганым, коли его пес налакал. Так дружба и душа наша. С
Оки пришли худые вести: голод, мука 150 р. пуд, картофель 60 руб. ведро и т. д.
Протягиваю руки к русским рекам, к перелесицам: сестры мои родимые - возьмите
меня к себе! Ах, друг мой старинный, Толюн мой, за что ты своими руками — удавил
лебедя — сказку нашу. Ведь эта сказка сказывалась целых шесть лет, и всё про тебя —
утверждая путь в историю, в радужную страну живописи и поэзии! Прости! Благослов-
ляю. Сердечно лобызаю. Желаю душевного здоровья. Мужества, веры, прямоты и
благородства. Желаю ясно отличать эти качества от бравады - которая столько
190
причинила тебе страдания. Да исчезнет бравада! К подвигу за искусство. За великую
дружбу!
193. А. Н. ЯР-КРАВЧЕНКО
18 мая 1933 г. Москва
Милый дорогой друг.
Получил от тебя бандероль с моей поэмой, конечно, искаженной и обезображенной
с первого слова: «Песня о великой матери» — разве ты не знаешь, что песнь, а не
песня, это совсем другой смысл и т. д., и т. д., но дело теперь уже не в этом, а в гибели
самой поэмы — того, чем я полн как художник последние годы — теперь все замыслы
мои погибли - ты убил меня и поэму зверским и глупым образом.
Разве ты не понимаешь, кому она в первую очередь нужна и для чего и сколько
было средств и способов вырвать ее из моих рук. То, что не удалось моим черным и
открытым врагам - сделано и совершено тобой - моим братом. Сколько было
заклинаний и обетов с твоей стороны — ни одной строки не читать и не показывать...
Но ты, видимо, оглох и ослеп и лишился разума от своих успехов на всех фронтах! Нет
слов передать тебе ужас и тревогу, которыми я схвачен. Я хорошо осведомлен, что
никакого издания моих стихов не может быть, что под видом издания нужно
заполучить работы моих последних лет, а ты беспокоишься о моей славе! На что она
мне нужна! Опомнись! Ни одной строки из поэмы больше под машинку! Всё сжечь!
Как поступил я — взять все перепечатки, у кого бы они ни находились, никаких
упрашиваний не принимать во внимание. Никаких изданий их не может быть! Поверь
мне! Сколько экземпляров напечатано на машинке моей поэмы — на радость,
обсасывание и кражу мои врагам? В чем смысл распространения тобою поэмы?
Ты затрудняешь себя посылками ко мне, а между тем нужно бы было написать два-
три деловых слова — что ты замышляешь? Ведь я не прошу тебя о письме, о любви и
верности — знаю, что всё подобное для тебя тяжело, но объясни мне, в чем дело?
Вольное или невольное твое предательство? Если на это письмо не получу от тебя
телеграммы или спешного письма, то выезжаю сам в Ленинград. Не умели жить
вместе, ну тогда погибнем вместе. Теперь уже всё равно для меня. Я предан, ограблен и
опозорен. Опомнись, брат - и, друг мой, дай мне умереть по-человечески, а не по-
собачьи. Приди в себя! Пойми, у кого мы в лапах?! Ведь такому черному делу, как твое
глупое усердие - история не подберет имени... Твоя молодость — не извинение — ты
слишком оказался опытным, чтобы труп мой пожрали крысы...
Еще раз умоляю тебя ни одной строки из поэмы не давать под машинку — ты ведь
дал мне за это братскую клятву! Я не пью, не ем, не сплю — всё жду... Ведь всё
погибло навсегда с опубликованием хотя бы первой части поэмы. Дорогой мой — для
чего это нужно? Ты говорил, что заключат договор и уплатят часть денег — помесячно;
ну, уплатят за один месяц 500 руб. и всё. Так поступили в «Красной газете» с
«Погорельщиной» под видом издания — так поступят и теперь. Пойми это! Дело вовсе
не в издании, что по нынешним временам немыслимо. Ни Брауну, ни Прокофьеву и т. п.
ни одной строки из следующих глав! Всё сожги, ибо теперь всё погибло — поэма
навсегда с кровью вырвана из моего сердца. Будь благоразумен, не верь изданию и
деньгам. Мне легче умереть было бы с голоду, чем публиковать или распространять в