Леонтьевне Швейцер. Я писал, но письма, видимо, не доходят. Еще раз благодарю за
память и за заботу! С сердечным уважением и преданностью целую Ваши руки. Горячо
приветствую и кланяюсь всей Вашей семье. Как здоровье Толи? Как он себя чувствует?
Жизнь ему и счастье! Прощайте! Простите!
Кланяюсь прекрасному Вашему городу, где я жил так счастливо! Наверно, мне его
больше не видать. Ах, жизнь, жизнь! Всё прошло, как одна неделя!
Еще раз прощайте! И благодарю, благодарю...
Известите телеграфом о получении этого письма!
Прощайте. Н. Клюев.
198. А. Н. ЯР-КРАВЧЕНКО
5 июня 1934 г. Колпашево
197
Незабвенное дитятко, здравствуй! После четырех месяцев хождения по мукам я, как
после кораблекрушения, выкинут на глинистый, усыпанный черными от времени и
непогоды избами — так называемый г. Колпашев. Это чудом сохранившееся в
океанских переворотах сухое место посреди тысячевер-стых болот и залитой водой
тайги — здесь мне жить пять унылых голодных лет и, наверное, умереть и
похорониться, даже без гроба, в ржавый мерзлый торфяник. Кругом нет лица
человеческого, одно зрелище — это груды страшных движущихся лохмотьев этапов.
Свежий человек, глядя на них, не поверил бы, что это люди. Никакого пейзажа —
угрюмая серо-пепельная равнина, над которой всю ночь висит толстый неподвижный
туман, не поддающийся даже постоянному тундровому ветру. От 10 часов до четырех
светит солнце и даже жарко, но люди, выходя по делам, и в эти часы несут на руках
ватное платье — не надеясь на устойчивость погоды. Говорят, что в этом году лето
будет хорошее, ну приблизительно, как август на Вятке. В сентябре уже ледовитый
снег и так до половины мая. Гибель моя неизбежная. Я без одежды и без денег. Как
политссыльный я должен получать паек: 15 кило ржаной муки, 2 кило крупы, 800
гр<аммов> сахар<ного> песку и 15 гр<аммов> чаю — вот и всё на целый месяц. Но и
этот жалкий паек я не могу выкупить. Все четыре месяца я питался лишь хлебом и
водой, не всегда горячей. Теперь привыкаю есть, но после каждого куска поднимаются
страшные боли в животе - я иссох так, что прежние кальсоны обшивкой обвивают два
раза тело.
В кособокой лачуге, где ссыльный китаец стрижет и бреет, я увидел себя в зеркало и
не мог не разрыдаться от зрелища: в мутном олове зеркала как бы плавала посыпанная
пеплом голова и борода, — желтый череп и узлы восковых костистых рук... Я перенес
воспаление легких без всякой врачебной помощи — от этого грудь хрипит бронхитом и
не дает спать по ночам. Сплю я на голых досках под тяжелым от тюремной грязи
одеялом, которое чудом сохранилось от воров и шалманов — остальное всё украли еще
в первые дни этапов. Мне отвели комнату в только что срубленном баракообразном
доме, и за это слезное спасибо, в большинстве же ссыльные живут в землянках,
вырытых своими руками, никаких квартир в Колпашеве не существует, как почти нет и
коренных жителей. 90% населения ссыльные — китайцы, сарты, грузины, цыгане,
киргизы, россиян же очень мало — выбора на людей нет. Все потрясающе несчастны и
необщительны, совершенно одичав от нищеты и лютой судьбы. Убийства и
самоубийства здесь никого не трогают. Я сам, еще недавно укрепляющий людей в их
горе, уже четыре раза ходил к водовороту на реке Оби, но глубина небесная и потоки
слез удерживают меня от горького решения. Я намерен проситься в ссылку в Вятскую
губ<ернию>, ведь там еще не изгладились следы дорогих для меня ног, или крайне, в г.
Томск, где есть хорошие врачи, но для этого нужно тебе немедля сходить в Бюро
врачебной экспертизы, куда ты водил меня и где мне выдали свидетельство о том, что я
- инвалид второй группы, страдаю артериосклерозом, кардиосклерозом, склерозом
мозговых сосудов и истерией. Свидетельство у меня было, но осталось на Гранатном в
немецкой Библии и, вероятно, как и всё, что там было, пропало. Необходимо
восстановить этот документ немедля и выслать мне ценным письмом, тогда я буду
иметь повод хлопотать о переводе. Мне здешнее начальство говорило, что это
возможно при наличии документа от Бюро врачебной экспертизы об инвалидности и
болезни. В прежнем моем документе в строке о переосвидетельствовании значилось:
«Нет» — следовательно, документ пожизненный и очень резонный. Добудь его, дитя
мое драгоценное. Поговори с Валентином Михайловичем, спроси его совета, а также и