впечатлений от съезда писателей. Оказывается, на съезде писателей упорно ходили
слухи, что мое положение должно измениться к лучшему и что будто бы Горький стоит
за это. Но слухи остаются в воздухе, а я неизбежно и точно, как часы на морозе, зами-
раю кровью, сердцем, дыханием. Увы! для писательской публики, занятой лишь
218
саморекламой и самолюбованием, я неощутим как страдающее живое существо, в
лучшем случае я для нее лишь повод для ядовитых разговоров и недовольства - никому
и в голову не приходит подать мне кусок хлеба. Такова моя судьба как русского
художника, так и живого человека. И вновь, и снова я умоляю о помощи, о милостыне.
С двадцатых чисел октября пароходы встанут. Остается помощь по одному телеграфу.
Пока не закует мороз рек и болот -почта не ходит. Я писал Ник<олаю> Семен<овичу>.
Ответа нет. Да и вообще мне в силу условий ссылки — почти невозможно списаться с
кем-либо из больших и известных людей. К этому есть препятствия. Вот почему я
прошу переговорить с ними лично. В первую очередь о куске насущном, а потом о
дальнейшем спасении. Посоветуйтесь с Н. Г. Чулковой, она поговорит со своим мужем
и т. д. Как отнесется Антонина Васил<ьевна> Нежданова? Она может посоветоваться
со Станиславским, а он в свою очередь с Горьким. Нужно известить Веру Фигнер - ее
выслушает Крупская и, конечно, посоветует самое дельное. Очень бы не мешало
поставить в известность профес<сора> Павлова в Ленинграде, он меня весьма ценит.
Конечно, всё это не по телефону, а только лично или особым письмом. Еще раз
извещаю Вас, что Ваши три посылки я получил в целости и, как это ни тяжело, я
вынужден вновь просить Вас не оставить меня милостыней, хотя бы же первое время -
если возможно — телеграфом. Простите. Прощайте и благословите.
5 октября 34 г.
222. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ
223. Н. Ф. ХРИСТОФОРОВОЙ
24 октября 1934 г. Томск
Дорогая Надежда Федоровна. На самый праздник Покрова меня перевели из
Колпашева в город Томск, это на тысячу верст ближе к Москве. Такой перевод нужно
принять за милость и снисхождение, но, выйдя с парохода в ненастное и студеное утро,
я очутился второй раз в ссылке без угла и без куска хлеба. Уныло со своим узлом я
побрел по неизмеримо грязным улицам Томска. Кой-где присаживался, то на
случайную скамейку у ворот, то на какой-либо приступок. Промокший до костей,
голодный и холодный, уже в потемки я постучался в первую дверь кособокого
старинного дома на глухой окраине города — в надежде выпросить ночлег Христа
ради. К моему удивлению, меня встретил средних лет бледный, с кудрявыми волосами
и такой же бородкой человек — приветствием: «Провидение послало нам гостя!
Проходите, раздевайтесь, вероятно, устали». При этих словах человек с улыбкой стал
раздевать меня, придвинул стул, стал на колени и стащил с моих ног густо
облепленные грязью сапоги. Потом принес валенки, постель с подушкой, быстро
наладил мне в углу комнаты ночлег. Я благодарил, едва сдерживая рыдание, разделся и
улегся, — так как хозяин, ни о чем не расспрашивая, просил меня об одном -
успокоиться, лечь и уснуть. Когда я открыл глаза, было уже утро, на столе кипел
самоварчик, на деревянном блюде — черный хлеб... За чаем хозяин поведал мне
следующее: «Пришла, — говорит, — ко мне красивая, статная
Дорогая Варвара Николаевна, жалко, что послал Вам большое письмо, как получил
перевод в г. Томск, говорят, что это милость, но я вновь без угла и без куска хлеба.
Постучался для ночлега в первую дверь — Христа ради. Жилье оказалось набитой
семьей, в углу сумасшедший сын, ходит под себя, истерзанный. Боже! Что будет
дальше со мной? Каждая кровинка рыдает. Адрес: г. Томск, Главпочтамт, до
востребования.
Помогите, чем можете.
Прощайте.
Ваш дед Н. Клюев.
12 сентября.
219
женщина в старообрядческом наряде, в белом плате по брови: прими к себе моего
страдальца - обратилась она ко мне с просьбой — я за него тебе уплачу — и подает
золотой». Дорогая Надежда Федоровна, Вы поймете мои слезы и то состояние
человека, когда всякая кровинка рыдает в нем. Моя родительница упреждает пути мои.
Мало этого — случилось и следующее. Я полез в свой мешок со съестным, думая
закусить с кипятком, но сколько я ни ломал ногтей, не мог развязать пестрядинной