умереть под широкой весенней березой, когда еще клейкий пушок с листочков не съели
тундровые вихри, и чтобы в тоненькую дудочку наигрывала отходную лазоревая
птичка. Об этом мое моление к вечным звездам! Обыкновенно при переброске
ссыльные посылают телеграммы своим ближним, и те хлопочут перед Верховным
Прокур<ом> об оставлении. Если Вы, дорогая Варвара Николаевна, получите от меня
такую весть, то от моего великого несчастия прошу Вас — сходить тогда в
Камеру Прокурора - объяснить ему, что я уже был в Нарыме, теперь в Томске, и что
я и так скоро умру, так как непоправимо и тяжко болен! Но всё это немедля ни на час
после телеграммы, ибо на сборы времени не дается. Заявление во ВЦИК я вышлю
отдельно. Что делает Журавиный Гость? Как живет? В Томске есть кое-кто из милых и
тоскующих по искусству людей, но я боюсь знакомиться с ними из опасения, как бы
наша близость не была превратно понята. Приходил ко мне юноша с лирическими
великолепными стихами, но так как стихи были сплошь лиричны, по музыке, чувству,
краскам и славу изумительны, но я не сказал о них правды, а послал поэта в местную
газету, чтобы он был ближе к жизни. Очень меня волнует судьба Васильева, не знаете
ли Вы его адреса? Видели ли Вы что-либо из живописных работ у Толи? Не
припомните ли, какими словами он вспоминал меня? Он мне ничего не пишет, и адреса
его я не знаю. Очень бы хотелось написать Осипу Эмильевичу, но его адреса я тоже не
знаю. Что выдающегося в поэзии? Я ничего не вижу, а газет не читаю, ибо столичные
нужно покупать где-то и каким-то особым уменьем, а в местной — всю местное. Тепло
ли у вас в новой квартире? Каков Егорушко? Чай, уже ходит и говорит? Несмотря на
бездо-мье и отсутствие уединения, сердце мое полно стихами. Правда, все они не
записаны, а хранятся в арсенале памяти и тихо радуют меня: видно, кое-что осталось и
242
для меня в жизни. Простираюсь сердцем на Нащокинский. Кланяюсь Вам земным
поклоном. Посылку с носильными вещами получил. Все они не мои — все сгнили.
Купили только в особый ларек, где принимают утиль. Один пиджак оказался покрепче,
— я его продал отдельно за 15 рублей. Было Вам беспокойства с этой посылкой! Как
Вас благодарить, не знаю. 2-го февраля мой печальный юбилей: исполнилось два года
моего изгнания...
249. Н. Ф. ХРИСТОФОРОВОЙ
Наголо марта 1936 г. Томск
Дорогая Над<еж>да Федоровна - примите мое приветствие и земной поклон за
милосердие Ваше. На последний перевод 70 руб. я написал Вам подробное письмо. На
Ваши вопросы, в чем я нуждаюсь, — тяжко нуждаюсь в обуви, нет брюк на весну и
лето, шляпы, верхней рубахи или пиджака и вообще белья. Если можно с Артиста — то
я бы переделал по себе. Шляпа с его головы мне в самый раз. Мне не в чем выйти в
театр, а он здесь очень хороший, и главные роли на р<еджость. Не <осу>дите. Жизнь
Вам и крепость!
250. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ
<Очнулся> как от летаргического сна, <дорогая Вар>вара Николаевна. Четыре
ме<сяца был прико>ван к постели: разбит параличом и совер>шенно беспо<мо>щен.
Отнялась <левая рука> и нога, и левый глаз закрылся <несколько слов утрагено>
сослать в Туруханс-кий край <несколько слов утрагено> мои не выдержали, к тому же я
непоправимо болен пороком сердца в тяжелой форме. Всё это удостоверили врачи по
распоряжению местного НКВД. Теперь я в своей комнатушке среди чужих людей,
которым я нужен как собаке пятая нога. День и ночь лежу, сегодня первый раз сполз к
столу и, обливаясь потом от слабости, пишу Вам: сходите к прокурору республики
-просите его на основании моей неповторимой болезни освободить меня досрочно.
Возьмите меня на свое иждивение — это ровно Вас ни к чему не обязывает и нужно
лишь официально. Не бойтесь. Я не утружу Вас. Без человека же и бумажки о том, что
кто-то меня больного берет на иждивение, — не освобождают, а заключают в лагерь
для инвалидов до смерти. А это равносильно тюрьме. Умоляю не откладывать хлопот
— так как великое мое несчастие в лице новой ссылки может всегда и неожиданно
повториться. Моя тяжкая болезнь сибирскому начальству не помеха. Несмотря на то,
что существует определенная статья по болезни досрочно <освобождать>. Болезнь же
моя превышает пр<одолжи>тельность всякой статьи. П<рошу подать> заявление и
Калинину. Ес<ли будет из> Москвы хотя бы слабое дунов<ение милости>, то меня не