страшной дороге я исколола все ноженьки! И что же вы делаете — не правите по мне
66
панихид? Ведь Зорифер ходит по земле и налагает на всех язвы. Вы все перехвораете, а
у тебя и ноги отнимутся». А затем прошла к Вам, — говорит Никол<ай> Алекс<еевич>,
- и я слыхал, как она сказала Вам: «Христос Воскресе, дорогая сестра Надежда!», т. е.
те же слова, что слышала я и до его рассказа, но вначале, когда он еще не пришел в
себя. Это взаимное слышание и было как бы подтверждением общения двух миров
-земного и потустороннего.
Он окончательно пришел в себя, но долго был под влиянием этого пророческого
сна, как видно из последних событий его жизни: перед смертью в тюрьме у него
действительно был паралич обеих ног.
Мы долго обсуждали это необычайное явление.
♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦♦
ии&нэпэй 'ичхвхэ
AI F3tCYd
67
68
В ЧЕРНЫЕ ДНИ (Из письма крестьянина)
If^4 сердцем полным тоски и гневной обиды пишу я эти стро-[ ки. В страшное
время борьбы, когда все силы преисподней
L к ополчились против народной правды, когда пущены в ход
_I все средства и способы изощренной хитрости, вероломства
и лютости правителей страны, — наши златоусты, так еще недавно певшие хвалы
священному стягу свободы и коленопреклоненно славившие подвиги мученичества,
видя в них залог великой вселенной радости, ныне, сокрушенные видимым торжеством
произвола, и не находя оправдания своей личной слабости и стадной растерянности,
дерзают публично заявлять, что руки их умыты, что они сделали всё, что могли для
дела революции, что народ — фефёла — не зажегся огнем их учения, остался
равнодушным к крестным жертвам революционной интеллигенции, не пошел за
великим словом «Земля и Воля».
Проклятие вам, глашатаи, - ложные! Вы, как ветряные мельницы, стоящие по
склонам великой народной нивы, вознеслись высоко и видите далеко, но без ветра с
низин ребячески жалки и беспомощны, — глухо скрипите нелепо растопыренными
крыльями, и в скрипах ваших слышна хула на духа, которая никогда не простится вам.
Божья нива зреет сама в глубокой тайне и мудрости. Минута за минутой течет
незримое время, ниже и ниже склоняются полным живым зерном колосья, — будет и
хлеб, но он насытит только верных, до конца оставшихся мужественными, под
терновым венцом сохранивших светлость чела и крепость разума.
Да не усомнятся сердца борющихся, слыша глаголы нечестивых людей с павлиньим
хвостом и с телячьим сердцем, ибо они имеют уши - и не слышат, глаза - и не видят, а
если и принимают косвенное участие в поднятии народной нивы, то обсеменить
свежевзрытые борозды не могут, потому что у них нет семян - проникновенности в
извивы народного духа, потому что им чужда психология мужика, бичуемого и
распинаемого, замурованного в мертвую стену - нужды, голода и нравственного
одиночества. Но под тяжким бременем, наваленным на крестьянскую грудь, бьется, как
голубь, чистое сердце, готовое всегда стать строительной жертвой, не ради
самоуслаждения и призрачно-непонятных вожделений, свойственных некоторой доле
нашей так называемой интеллигенции, а во имя Бога правды и справедливости...
Не в ризе учитель - народу шут, себе поношение, идее пагубник, и что дальше
пойдет, то больше сворует.
Так и г. Энгельгардт в своей статье (Свободные мысли), изображая русскую
революцию пузырем, лопнувшим от пинка барского сапога, выдает с головой свою
несостоятельность, как учитель без ризы сознания великой ответственности перед
родиной, той проникновенной чуткости, которая должна быть главным свойством души
истинного глашатая-публициста. Обвиняя народ в неспособности отстаивать свои
самые насущные, самые дорогие интересы, Энгельгардт умышленно замалчивает
тысячи случаев и фактов ясно и определенно показывающих врожденную
революционность глубин крестьянства, его мудрую осторожность перед опасностью,
веру в зиждитель-но-чудотворную силу человеческой крови.
Народ знает цену крови, видит в ней скрытый непостижимый смысл, и святит имя
тех, кто пострадал, постигнув тайну ее.
Портреты Марии Спиридоновой, самодельные копии с них, переведенные на
бумажку детской рукой какого-нибудь школяра-грамотея, вставленные в киот с
лампадками перед ними, — не есть ли великая любовь, нерукотворный памятник в