«Неизреченного» и плакать от сладкой муки, протягивая руки к зеленым, кивающим
звездам...
«Бог и Любовь» - два тихие, как шелест осоки, слова — единый путь к бессмертию.
74
<1911>
ПЛЕННИКИ ГОРОДА I
Они... стоят, молодые, с нафабренными усами или безусые вовсе, пожилые, с сивой
щетиной на подбородке, с опаленными уличным зноем ржаво-красными шеями и
щеками. Полдень. Мутно желтого-рячее небо, воздух сух и угарен, пахнет
человеческим потом и еще чем-то, отчего слегка кружится голова, и во рту становится
тошно. Голуби, прикурнув в тени огромной бесстыдно красной вывески, с раскрытыми
от жажды клювами, — не воркуют. Неслышны и мертвы пепельно-серые деревья
бульвара. Сквозь подошвы сапог чувствуется, как горяча мостовая, деревянный стук
пролеток, острый, напоминающий звон кандалов, лязг трамвая, сверкающие глянцем и
позолотой экипажи и в них что-то толстое, мертвое...
Они стоят. Я ничего в мире не видел ужаснее их стойки! Всем чужие, бесконечно
одинокие, они целые годы стоят на углах улицы, таскают куда-то смрадных опухших
пьяниц, вытягиваются «господам»...
❖ ❖❖
Пленники города - вечное напоминание людям о Великой Несправедливости, о духе
«Зверя из бездны», о печати антихриста, несмываемо чернеющей на каждой тумбе, на
каждой вывеске, неистребимо живущей в шумах толпы, медных вздохах уличного
оркестра. Они стоят — Сыны Ужаса, холодного, черного Отчаяния...
❖ ❖ ❖
Прошли тысячелетия. Наши поля благоуханны и роены, и межи вьются, как прежде.
Ты помнишь? Здесь было то, что люди звали Городом. Межи, - как зеленые омофоры.
На счастливые пашни слетают с небес большие белые птицы: быть урожаю. Колосья
полны медом, и братья-серафимы обходят людские кущи. И, приветствуя друг друга
лобзанием, жнецы выходят на вселенскую ниву. Ты помнишь? О светлая сестра моя! -
Вот здесь стояла тюрьма, где заключенные в камень томились мы и Станислав, и
Алёша, и Соня... О, милые! О, бесконечно дорогие!
Уже День смежает крылья, и сестры-Звезды напевают псалом Отцу.
Преклоним же колени, о бессмертная сестра моя! Дадим лобзание всемирное брату
Востока, брату Запада, Северу и Югу. Ибо исполнились все пророчества.
II
Звонок сизый утренний час. В распахнутое окно тянет сыростью ночи,
свежекрашенным забором, каменной дремой большого города.
Желтоватая муть, — дыхание подвалов и ночлежек ползет по каменной мостовой,
— знак того, что проснулось Убийство. Мое окно высоко, и комната тесна, но в
утренний сизый час входит Безбрежность в тесноту мою, срывает все завесы,
отваливает гробовые камни и на вершину горы возводит меня. И я вижу все царства.
❖❖❖
Брат Ветер, юноша с голубыми кудрями, в струисто-млечном плаще, с золотым
рогом у пояса, воет мне:
Дыши, дыши Безбрежностью!..
(О дикий хмель минут, годов, тысячелетий!) Умолкни, голубокуд-рый, и выслушай,
в свой черед, песню железа, крови и отчаяния: «Под черной лестницей большого дома,
на куче зловонных отбросов, умирает малютка. Он уже перестал плакать, и его
почерневший ротик открыт недвижно, — только глазки, как два маленьких стеклышка,
еще живы. Спасите, спасите младенца! туг же под лестницей, на перекинутой через
балку веревке, висит его мама. Рваная юбка сползла с голодного, страшно вытянутого
тела, и бурый сгусток крови вот-вот канет с перекошенного рта на пол. С хищным
жужжаньем вьется вокруг лица удавленицы большая зеленая муха... Спасите, спасите
Человека!...
75
На ночной панели ко мне подошел молодой исхудалый мужчина и, смущаясь,
спросил «на хлеб». — В ответ ему я вывернул свои карманы и просил извинить меня. В
дикой ярости разорвал он на себе рубаху и, ударившись головой о чугунный фонарный
столб, упал на мостовую. Рыдая, я звал на помощь, но пустынна была улица, глухо
молчали зеркальные окна барских особняков, и только в черном полуночном небе
распластался тонкий огненный крест».
❖❖♦>
Моя улица безбрежна, и белое Молчанье парит в ней. Шатер Мой из снежного
виссона и из серебра стропила его, дуб Мой зелен, широ-кошухмен и прохладен, мед
Мой золотист и благоуханен и хмелен; как молитва виноградник Мой. - Приидите ко
Мне все погибшие, кто в огне испепелен, кто утоплен, кто распят и прободён, кто
побит камнями, обесчещен и растоптан, войдите под светлый кров Мой, чтоб омыть