Выбрать главу

Андрея Белого». Неоднозначно охарактеризованы стихи В. Рождественского и К. Ваги-

8

нова, отрицательно — творчество С. Сергеева-Ценского, И. Садофье-ва, Н. Тихонова,

как, впрочем, и других из «Серапионовых братьев». Обращая внимание на

«водолазный» антураж прозы Н. Никитина, В. Иванова и с ними Б. Пильняка, Клюев

иронизирует: «Только не достать им жемчугов со дна моря русской жизни. Тина,

гнилые водоросли, изредка пустышка-раковина — их добыча. Жемчуга же в ларце, в

морях морей, их рыбка-одноглазка сторожит»1. И совсем по-иному, чем

«Серапионовых братьев», оценивает С. Клычкова, близкого ему по духу восприятия как

раз «глубинной Руси», высказываясь о его романе «Чертухинский балакирь» (1926).

Касается Клюев и факта разделения писательской братии по новому «классовому»,

а точнее, партийно-идеологическому принципу, — в рассказе о литературной вечеринке

у того же Н. Тихонова, квартира которого оказалась в шесть «убранных по-барски,

красным деревом и коврами» «горниц», а гости прибыли - «женского сословия» в

«бархатных платьях, в скунсах и соболях на плечах, мужчины в сюртуках, с яркими

перстнями на пальцах»2.

В некоторых случаях суждения Клюева о писателях носят характер своеобразных

«рецензий». Так, в 1928 году идеологами партии и литературной общественностью

обращалось подчеркнутое внимание к творчеству Н. Некрасова. Положительные

оценки давались ему ранее со стороны представителей даже весьма далеких от

народно-демократического лагеря, от «музы мести и печали» литературных

направлений (Н. Гумилев, М. Кузмин и др.). И только одна отрицательная

характеристика этого «печальника» крестьянской доли принадлежит вышедшему из

самих глубин черносошной России — Клюеву. Но всё дело в том, что направлена она

не столько против Некрасова, сколько против «рогатых хозяев жизни» и их

предшественников, революционных социал-демократов, взявших его на вооружение

(«бивших» долгое время им поэтов — представителей так называемого «чистого

искусства») в целях политизации литературы и преследования всего того, что не

служит их социальному заказу: «Его отвратительный дешевый социализм может

пленять только то-варищёв из вика или просто невежд в искусстве, которым не дано

познать очарование ни в слове, ни в живописи, ни в музыке, ни тем более испить

глубокого вина очей человеческих»3.

Не могут не вызвать удивления записи высказываний и наброски воспоминаний о

Есенине, в которых недавний «прекраснейший из сынов крещеного царства»,

помазанник на престол русской поэзии предстает в неожиданно шокирующе

сниженном виде. Прежние, исполненные нередко излишне чувственной теплоты

пиететы и признания уступают здесь место суждениям иного, как бы итогового ха-

1 См.: Михайлов А. Н. Клюев и «Серапионовы братья» // Русская литература. 1997.

№ 4. С. 117.

2 См.: Там же. С. 118.

3 См.: Михайлов А. Н. Жанр рецензии в творчестве новокрестьянских поэтов //

Русский литературный портрет и рецензии: Концепции и поэтика. Сб. ст. СПб., 2000. С.

94-95.

рактера. Теперь в Есенине Клюев не приемлет почти всё, включая и саму смерть (в

факте самоубийства он, как и все его современники, не сомневался): «Мужики много,

много терпят, но так не умирают, как Есенин. И дерево так не умирает... У меня есть,

что вспомнить о нем, но не то, что надо сейчас. У одних для него заметка, а у меня для

него самое нужное — молитва» К Совсем не высокого теперь он мнения о творческом

потенциале своего меньшого песенного собрата и, конечно же, не забывает упомянуть

о неблаговидном поведении своего «Сереженьки» в быту. Тем более, что тема эта стала

достоянием целой отрасли «есениноведения», где Клюев представал в достаточно

9

очерненном виде, чего, кстати, требовало официозное отношение к нему как «чуждому

элементу».

Все эти нелицеприятные суждения, несомненно, являются проявлением прежде

всего горечи Клюева по поводу его неоправдавшихся надежд на мессианский путь

Есенина как выразителя сокровенных творческих сил и самой «звездной» судьбы

России, который сбился с этого пути, поддавшись влиянию враждебных ей сил,

легкомысленно отнесся к своему дару, за что и поплатился творческим оскудением и

душевным измельчанием. Впрочем, при оценке этих суждений следует принять во