Мне ноги ваши и благовествовать Радость непреходящую.
<1911>
<РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ: Брихничев И. Капля крови: (Стихотворения). М., 1912>
В начале книжки автор предупреждает читателя, что он не поэт. Однако его
стихотворения не лишены своеобразной суровой прелести. Вот, напр<имер>, строки,
очень характерные для поэзии г. Брих-ничева:
Я виноват лишь тем, родная, Что палачами окружен, Что, как зарница огневая,
Свечу на темный небосклон.
Я знаю, знаю — день настанет, И мной подъятые труды Дадут обильные плоды, И
плуг, проведший борозды, Потомок с трепетом помянет.
Кто знает многострадальную долю-жизнь Ионы Брихничева, для того понятны и
ободрявши его стихи, тем более они близки голгофс-ким братьям как по чувству, так и
по устремлению к единой в мире красоте — «добровольному мученью за нас распятого
Христа».
<1912>
ЗА СТОЛОМ ЕГО Стихотворение в прозе
Сердце зимы прошло, Дождь пролил, перестал. Выйди, невеста моя. Покажи лицо,
голубица моя! Слушай! ночь прошла, И распустились цветы...
Я хочу любить тебя, сестра, любовью нежной и могущественной, змеиное всё в
тебе отвергаю, потому что я знаю — ангелом ты была. Как одежда лучами в
драгоценных камнях ты сияла. Бедная, бросаемая бурей, позабытая, с этого дня глаз
мой на тебе, но не ради грехопадений твоих.
Дух вложил в меня бесконечное сожаление к тебе.
Я видел сегодня горницу залитую огнем, где все мы сидели за столом Его.
Цветущая весна одевала звездами черемухи наши золотистые кудри, вечность
спускалась на все члены наши, и Он сказал нам: «Друзья, Я отдаю вам Царство Свое,
отказываюсь от венца Своего. В бесконечной любви, как любовник перед первой
невестой своей, как сын перед отцом, как женщина, отиравшая ноги Мои волосами и
покрывавшая их лобзаньем Святым, так рыдаю я в любви бесконечной, в ужасе за
прошлые вечные заблуждения друзей Своих.
Во всем искушен я, как и вы, только чист. Часто, часто глядел в бездну греха
скорбный взор Мой, даже смерть едва не победила Меня, ибо однажды ради друзей я
спустился в долины земли». И я, как ослепленный, отвечал: «Но я не могу любить,
наверно, никого после красоты Твоей. Я жил сегодня с Тобой, слышал бесконечное
биение сердца в груди Твоей, но он сказал: «Радуйтесь! Я, Я радуюсь о вас. Только вы
пьете из чаши истинной крови Моей... Ибо наступают дни, в которые совершится
написанное: «...и будут священниками, и царями, даже Богу своему». Тогда я пал на
снег и закричал: «Боже, как я взойду на престол Твой, в побеждающий Свет Твой? Я
76
боюсь, что умрет от радости дух мой! Зачем так полюбил Ты меня неудержимой
любовью?..» И вновь я вошел в тело и огляделся вокруг. Было уже под вечер, когда я
пришел домой. Самовар кипел на припечке, синяя муть заволакивала тихую теплую
кухню. «Тебе опять письмо, Миколенька», - сказала мне мама. Это было твое
последнее письмо, сестра, и повязка спала с глаз моих.
ВЕЛИКОЕ ЗРЕНИЕ
В провинции всегда хотят быть по моде и во чтобы ни стало оригинальными (знай
наших), важничают, манерничают, гордятся «филозофией» местного экзекутора и
всяческим «галантерейным» обращением, которым сто лет тому назад так восхищался
гоголевский Осип. Кажется, там всё знают, ничем не удивишь, а поживешь -и видишь,
что нигде так не ошеломляются, как в провинции. И чем же? - Позапрошлогодними
столичными модами. Но всего омерзительнее, когда такая ошеломляемость, напялив на
себя пышные «френчи» или деловитейшую «кожанку», начинает понукать музами,
воображать себя человеком от искусства, то*есть проводником этого искусства в народ
«в целях культурного и классового сознания масс», как модно говорить теперь.
Разумеется, ни одной кожаной и галантерейной голове не домек-нуть, что
подлинный народ всегда выше моды, что его воротит «наблевать» от «френчей» в
алтаре, что народное понимание искусства, «великое зрение», как бают наши
олонецкие мужики-сказители, безмерно, многообразно, глубоко и всегда связано с
чудом, с Фаворским светом, — будь это «сказание про царища Андриянища» или
скоморошья веселая дудка.
Крепостное право, разные стоглавые соборы, романовский «фараон» загнали на
время истинное народное искусство на лежанку к бабке, к рыбачьему ночному костру, в
одиночную думу краснопева-шерстобита, — там оно вспыхивает, как перья жар-птицы,